Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

Лицо её сморщилось, и из глаз безудержно заструились слёзы.

Горько всхлипывая, она отвернулась от мерзкого отражения и медленно побрела по всей квартире, снимая со стен и вынимая из застеклённых полок бесчисленные фотографии Виктора Гордина.

– Может быть, тебе всё-таки поехать на студию? – спросила Люба. – Это же действительно очень важно, всё надо как следует подготовить, проверить.

Гордин пожал плечами.

– Мало ли что важно, – сказал он. – Какое это всё имеет сейчас значение. Ты вон говорила, что у тебя сегодня встреча с Никифоровичем, тоже ведь важно, правда?..

Никифорович был генеральным директором крупнейшей московской мебельной фабрики, которую Любино агентство готовилось взять на долгосрочное туробслуживание. Обсуждение этого контракта и было как раз намечено на сегодня.

– Ну что ты говоришь! – всплеснула руками Люба. – Как ты можешь сравнивать! Если я с ним встречусь через неделю или, в конце концов, вообще не встречусь, то тоже ничего страшного не произойдёт. Для меня это действительно не важно. Единственное, что для меня по-настоящему важно в жизни, – это вы, ты и Настя. Всё остальное и правда не играет никакой роли. Так что я тебя прошу, ты поезжай, а я останусь, я хочу около неё побыть, хорошо?

У него неожиданно защипало в носу и почти сразу подёрнулись влагой глаза, уводя Любу в размытый нефокус. Он крепко прижал жену к себе, вдохнул родной тёплый запах её волос.

– Нам надо о многом поговорить, – глухо сказал он, глядя куда-то в пространство поверх её головы. – Я должен тебе кое-что рассказать.

– Поговорим ещё, – отозвалась Люба, – у нас с тобой вся жизнь впереди. Сейчас главное – Настю восстановить. А ты поезжай на студию, а то я буду переживать, что ты не поехал. Не зря же тебе звонили, значит, нужно. Езжай, Витенька!

– Ладно, я съезжу и вернусь, – решил он, ослабляя руки.

Люба выскользнула из его объятий, но по-прежнему стояла рядом, очень близко. Виктор поцеловал её в голову и, не поворачиваясь, с тяжёлым сердцем пересёк пустое пространство приёмного покоя.

Только открывая тяжёлую входную дверь, он оглянулся на её далёкий силуэт на фоне окна.

Внезапно болезненно защемило сердце.

Покидая пределы этой печальной больничной страны, он вдруг с особенной ясностью осознал, что оставляет сейчас в ней тех, кто был ему бесконечно дорог.

Глава шестьдесят первая

Прощание

Гордин перезвонил Олесе только спустя час, уже после того, как запарковался около студии, на самом углу здания, где вряд ли бы кто-нибудь его заметил. Он подспудно стремился отъехать как можно дальше от Любы для того, чтобы сделать этот звонок. Глупо, конечно, но всё же как-то спокойнее.

Он предполагал, что, увидя его высветившийся номер, она поначалу не будет подходить, как не раз бывало раньше, заставит его звонить многократно, после чего наконец смилостивится и, сухо поздоровавшись, по своему обыкновению спросит: «Чего звонишь? Чего хочешь?», давая ему возможность вымолить прощение и потихонечку смягчаясь.

Но он ошибся во всём.

Трубку она сняла почти сразу, и голос у неё был ровный, спокойный, никакого раздражения или претензий он в нём не услышал.

Он объяснил про Настю, про больницу. Олеся, как положено, ахала, участливо расспрашивала, разговор катился как ни в чём не бывало. Когда эта тема была исчерпана, наступила некоторая заминка, после чего он сказал, что позвонит ей позже, как только сможет.

– Зачем? – спросила Олеся.

– В каком смысле зачем? – удивился Гордин.

– Зачем ты мне будешь звонить?

– Чтобы договориться, – ответил он.

– Договориться о чём?

Она явно валяла дурака, издевалась над ним, брала реванш, хотя, надо было отдать ей должное, голос по-прежнему звучал на удивление ровно, ничем не выдавая её.

– Договориться, когда мы встретимся.

– А зачем нам встречаться, Витя?

– Хотя бы для того, чтобы окончательно обо всём поговорить, – уже раздражаясь, сказал он.

– О чём нам говорить? Всё уже сто раз обговорено. Или у тебя что-то изменилось?

Он замер.

Вот оно.

Это был тот самый вопрос.

На него следовало ответить:

– Да, у меня всё изменилось, я понял за эту ночь, что никогда не оставлю свою жену, что я люблю её и восхищаюсь ею, что ближе, чем она, в моей жизни никого не было и нет, я жестоко ошибся, так что прости меня, ради бога, за всё, что я натворил, за то, что обнадёжил тебя, не имея на то никакого права, я не хотел причинять тебе боли, у тебя и без меня хватало проблем, но я не думал, что наша история зайдёт так далеко, это произошло помимо меня, помимо моей воли, я бездумно увлёкся, как мальчишка, так что прости меня, если можешь…

Вот что следовало сказать, но это означало не просто подвести итог их отношениям, это означало уничтожить её, ведь все крики, скандалы и просьбы оставить её наконец в покое имели под собой на самом деле прямо противоположный смысл, цель их была совсем в ином. Они были рассчитаны на то, что он в результате окончательно разорвёт все эти так называемые семейные узы и придёт к ней, как спаситель, как опекун, как мужчина, предназначенный исправить и наладить её жизнь. Выросшая без отца, она бессознательно, в силу их огромной возрастной разницы, видела в нём некую замену, человека, который поможет ей и советом, и делом.

И всю эту историю со Стрельцовым она конечно же затеяла только для того, чтобы сильнее подтолкнуть его, чтобы заставить действовать, чтобы вынудить совершить поступок. Она кричала на него, гнала его прочь, потому что страстно ждала его возвращения.

Вернись! Вернись! Вернись!..

Как же может он так ударить её сейчас, вначале безответственно наобещав ей бог знает что, а в конечном счёте унизить её, отбросить за ненадобностью и оставить одну восстанавливаться заново?..

А где гарантия, что она восстановится?

Мало, что ли, он уже совершил, разве не по его вине Настя лежит сейчас в больнице, а Люба дежурит около неё?!

– Что ты замолчал, Витя? – услышал Гордин спокойный Олесин голос.

– Мне нужно ещё время, – проговорил он.

– Время? – переспросила она.

Он почувствовал, как она улыбнулась.

– Я даю тебе сколько угодно времени, всю оставшуюся жизнь.

– Что это значит? – насторожился он.

– Это значит, что всё кончено, Витя. Ты же слышишь, я сейчас не истерю, не бешусь, я разговариваю с тобой совершенно спокойно, правда?

– Да, правда.

– Ну так вот, я тебе спокойно говорю, что я окончательно всё решила, Витя. Кто-то из нас должен был это сделать. Я по-прежнему люблю тебя и всегда буду любить, но нам с тобой не суждено быть вместе. Я поняла, что этого не произойдёт. Ты никогда на это не решишься. А делить тебя с кем-то я не могу. Я из-за этого с ума схожу, ты же видел, как я похудела, кожа да кости остались. Меня убивает эта ревность, это сознание, что