Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

ты не мой, что ты чужой мужчина… Мне очень тяжело это говорить и ещё тяжелей было это всё осознать, убедиться, что это конец, но ничего тут уже не поделаешь. Я справлюсь, я переживу это. Я найду в себе силы. Если только ты мне не будешь мешать. Поэтому я тебя очень прошу, не мучь больше ни меня, ни себя, не звони мне больше, не зови меня, хорошо?

Он опять молчал.

Она была во всём права, возразить было нечего. Он и здесь опоздал, здесь его тоже опередили. Она просто озвучила то, что он сам так и не решился произнести.

Правда, это её финальное «хорошо?» прозвучало чуть-чуть фальшиво, это он почувствовал, то есть она всё же оставляет какую-то надежду на то, что он сейчас категорически возразит ей…

– Давай увидимся в последний раз, – предложил он. – Разве мы не заслужили другого расставания? Не по телефону, а по-человечески, хотя бы глядя друг на друга?

– Не надо, Витя, – взмолилась она. – Не настаивай. Это и есть по-человечески. Так легче, ты же сам знаешь. Или ты хочешь окончательно измучить меня перед тем, как мы расстанемся?

– Нет, что ты, – испугался он. – Этого я совершенно не хочу.

– Тогда не надо. Пожалуйста.

Опять-таки в этом «пожалуйста» он вновь услышал надежду на то, что он всё-таки настоит на этой встрече, и всё перевернётся, переиграется, закрутится по новой…

– Хорошо, – произнёс Гордин.

Это было уже его «хорошо», и оно прозвучало как окончательный приговор.

Назад теперь ходу не было.

Всё кончилось.

Выстрел раздался. Ему даже показалось, что он услышал последний печальный выдох.

– А что у тебя будет со Стрельцовым? – осторожно спросил он. – Ты что-то решила?

– Пока ничего. Посмотрим, как всё пойдёт. Ты только не вмешивайся, ладно? Что будет, то и будет. Пообещай мне.

– Ладно, не беспокойся.

Теперь уже молчали они оба.

Всё было сказано, говорить больше было не о чем.

– Тогда я с тобой прощаюсь, Витя! Я очень устала, пойду посплю немного.

– Конечно, иди ложись. Я тебя целую, малышка.

«Малышка» было явно лишним, не следовало это говорить, это прозвучало как жалкая попытка удержать её, и он тут же пожалел об этом, но слово вылетело по привычке, ничего не поделаешь.

– И я тебя целую, – с явной усмешкой отреагировала Олеся. – Счастливо тебе, Витя! Удачи с фильмом.

– Спасибо. И тебе счастливо.

Они разъединились. Он медленно положил телефон на соседнее сиденье.

Значит, она гораздо сильней, чем он думал. Он может не опасаться за неё, он явственно услышал, поверил, что она справится.

В конце концов, она очень молода, она ещё может сделать со своей жизнью всё что угодно…

Виктор открыл окно. Хорошее место он нашёл для стоянки, удачно, что здесь его никто не видит. Плохо только, что почему-то было очень трудно дышать. Он надеялся, что свежий воздух с улицы поможет ему, однако ничего не вышло, продышаться никак не удавалось, что-то застряло в груди, тяжело давило изнутри и страшно мешало дыханию.

Так он просидел неизвестно сколько, пока вдруг не почувствовал, что дышать стало легче. И тогда он заплакал.

Он сам не мог понять, что это за слёзы – отчаяния или, напротив, долгожданного облегчения. То невероятное напряжение, в котором он жил все последние месяцы, неудержимо выливалось сейчас из него. Целую жизнь прожил он за это время. И его слёзы подводили черту под этой сладкой мучительной жизнью. Он бесконечно стыдился их и в то же время с неменьшей силой радовался им, хотя совершенно не отдавал себе в этом отчёта.

Глава шестьдесят вторая

Мать и дочь

Кто, кто так держит мир в узде,Что может птенчик спать в гнезде?А. Кушнер

Люба сидела рядом со спящей Настей, ждала, пока та отойдёт от наркоза. Какой хрупкой была жизнь!..

Как легко было нарушить тот зыбкий баланс, на котором она держалась, и неисправимо поломать её!..

Каким образом можно было предвидеть, предугадать все бесконечные опасности, поджидающие её девочку, и оберечь, отделить её от них, она ведь ещё такая юная, она совсем ещё маленькая на самом деле, почему же она должна так страдать, за что ей так?..

Кто ответит, отчего вдруг вся их жизнь, такая вроде бы хорошая, да ладно, просто хорошая, чего уж греха таить, редкостно счастливая, покатилась незнамо куда?..

Если ради себя и Вити она ещё в состоянии была найти в себе силы, чтобы пойти наперекор этому потоку, уносящему их благополучие, остановить его разрушающий ход, вернуть в привычное русло, то в случае с Настей она оказалась совершенно беспомощна, и от этого смешанное чувство вины и отчаяния мучительно стучало в виски в поисках выхода, рвалось наружу безудержно и безнадёжно…

Может, надо было бы в церковь пойти, попробовать обратиться к Всевышнему, ведь кто-то должен управлять всем этим, кто-то должен помочь её девочке совладать с кошмаром, который так незаслуженно свалился на неё?!

Люба была в церкви всего несколько раз в своей жизни, да и то когда была совсем маленькая и бабушка брала её с собой в город.

В Курице в церковь не ходили, не было такой привычки, да и самой церкви-то не было, вернее, была одна, давным-давно полуразрушенная, какое-то время используемая под склад, но потом в связи с провалившейся крышей утерявшая и эту функцию. Правда, в последнем письме, которое она получила из Курицы пару месяцев тому назад, проскользнула фраза о том, что якобы храм собираются восстанавливать, что немало удивило и порадовало её.

Надо пойти, не откладывая, поставить свечку, попросить, повиниться…

Чем больше она размышляла об этом, тем более правильной казалась ей эта идея, ведь Он же следит каким-то образом за равновесием бытия и, наверное, восстанавливает его в случае непредвиденных нарушений…

Настя открыла глаза.

Разноцветные прямоугольники, из которых поначалу состоял мир, стали постепенно терять свои чёткие очертания, менять конфигурации, принимая более менее привычные формы. Один из таких прямоугольников неожиданно задвигался, приблизился и превратился в маму, тревожно смотрящую на неё.

– Что со мной? – спросила Настя, с трудом разлепляя губы. – Где я?

– Ты в больнице, Настенька, – сказала мама вроде бы совсем издалека, хотя явно находилась тут же, рядом. – Но с тобой уже всё в порядке, всё хорошо.

– Что со мной делали?

Настя вспомнила – что-то случилось совсем недавно, что-то связанное с газетой, но что же именно – вспомнить никак не получалось, оно, это воспоминание, не давалось ей, ускользало, брезжило смутным раздражением на краю сознания.

– У тебя был выкидыш на нервной почве, – объяснила мама, – тебя почистили, чтобы не было никакого заражения, теперь тебе надо отдохнуть, прийти в себя. Ты была под наркозом, поэтому…

Дальше Настя не слушала, хотя мама продолжала что-то говорить. Ужасное воспоминание неожиданно проявилось самым что ни на есть отчётливым образом. Лицо Павла, такое красивое и умное, обрамлённое чёрной траурной рамкой, возникло и замаячило прямо перед