Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

в крови!.

Виктор оцепенел. Из-под Насти, как в плохих фильмах ужасов, натекала большая тёмная кровавая лужа.

– Что ты стоишь! Сделай же что-нибудь!!! Настя! Настенька! Доченька моя-а-а-а!!!

Он бросился на кухню к телефону вызывать «скорую».

Теперь уже два истошных женских крика, соединяясь в один режущий его вопль, неслись из коридора.

– У неё выкидыш! – вдруг понял Виктор, не осознавая, что говорит вслух.

Глава шестидесятая

Больница

И вот оно возмездье настаёт.«Предатель!» – дождь тебя наотмашь бьёт.«Предатель!» – ветки хлещут по лицу.«Предатель!» – эхо слышится в лесу.Е. Евтушенко

Настю увезли. Люба, выговорив у доктора разрешение проводить её до палаты, ушла вместе с медбратьями. Виктор остался один в пустом приёмном покое.

Он отошёл в угол, к окну, ткнулся лбом в холодное стекло.

Бедная девочка!

В конце концов она оклемается, конечно, но за что ей это всё?! Кажется, это кто-то из классиков сказал, что наши дети расплачиваются за наши грехи?..

Ведь целый день у него был, целые сутки, чтобы её предупредить, помочь, уберечь. А он преступно занимался только собой, всячески тянул, откладывал, метался от одной к другой, вместо того чтобы, наоборот, всё забыть и целиком сосредоточиться на девочке, на её горе…

И вот допрыгался. Что он натворил!..

А Настя-то ведь пожалела его, ни слова не сказала Любе. Она – пожалела, а он… Наобещал ей чего-то, наболтал, а сам ничего толком для неё не сделал, ни от чего не уберёг…

Как там у Экзюпери, Лис говорил Принцу, что он навсегда ответственен за всех, кого приручил. А он за кого ответственен? За Любу? За Олесю? За Настю?..

Где она, эта его ответственность?.. Он их всех приручил и всех предал, одну задругой, каждую по-своему…

Эта ужасная история с Настей не случайна. Это знак, это расплата за всё его предательство, за полнейший его эгоцентризм, за это его нежелание всерьёз отвечать за кого-то…

И нет ему никакого оправдания, никакой его фильм не вернёт Насте её неродившегося ребёнка. Как, чем он искупит теперь огромную свою вину перед ней, перед Любой?..

Напротив окна печально покачивали верхушками сосны, угрюмо склонялись под холодным ветром седые вербы.

Он оглянулся на чьи-то шаги, но это была не Люба, двое врачей – пожилой и помоложе – быстро пересекли холл и скрылись за одной из таинственных дверей, ведущих в недра этой почти враждебной, плохо знакомой ему страны – Больницы.

Он находился на её территории, чужой ему, здесь действовали совсем иные законы, и обитатели её отличались от всех остальных, привычных ему людей. Они носили другую одежду, лица у них были совсем другие, и смотрели они на него с любопытством и с сожалением, как всегда смотрят на иностранцев. И хотя они вроде бы разговаривали на известном ему языке, но понимал он его с трудом, как если бы они изъяснялись на каком-то особом диалекте.

В этой невесёлой стране получила теперь вид на жительство Настя, за её охраняемой границей она будет находиться ближайшие дни.

Именно её, Настю, он не уберёг от этой тяжёлой вынужденной эмиграции, память о которой вряд ли уже теперь когда-нибудь исчезнет из её жизни…

В конце холла открылась дверь, и появилась Люба. Он смотрел, как она идёт к нему, наклонив голову чуть вперёд и набок, что свидетельствовало о необычайно взволнованном её состоянии.

– С ней будет всё хорошо, Витенька? – спросила она, приблизившись.

– Конечно, – ответил он. – Обязательно.

– Она говорит только о Павле… Как она его любит… И она ещё в полном отчаянии оттого, что теперь даже его ребёнка у неё не будет. Как же ей помочь, не знаю…

Люба, не выдержав, заплакала.

Он бережно обнял её, пытаясь найти нужные слова, но они всё не находились, и он ненавидел себя за свою беспомощность.

Ему было безумно жалко их обеих – и Любу, и Настю, – но, несмотря на всё чувство вины, которое он остро испытывал, он ощущал, что эта общая беда неожиданно всё расставила на места и вновь неразрывно соединила их всех.

Какую же дорогую цену пришлось заплатить девочке за это его запоздалое прояснение…

Внезапно ожил, зажужжал, завибрировал мобильный телефон в нагрудном кармане. Люба отодвинулась от него, он достал аппарат, машинально, не глядя на экранчик, нажал на кнопку приёма.

– Привет! – услышал он весёлый Олесин голос.

Виктор похолодел.

Идиот!

Он совсем забыл о ней из-за всех этих кошмарных событий и не отключил телефон. Это был абсолютно неподходящий момент для её звонка, ничего хуже нельзя было себе представить. Ко всему прочему, он никак не мог отойти от Любы: она сразу бы догадалась, кто звонит. Ей только этих переживаний сейчас не хватало…

Но не ответить было тоже нельзя.

– Добрый день, – любезно, но при этом весьма формально поздоровался он в надежде, что она поймёт и прекратит разговор.

Но Олеся то ли не услышала, то ли не поняла этого завуалированного намёка.

– Ну что, как у тебя дела? – спросила она как ни в чём не бывало. – У меня твой номер высветился на аппарате, я видела, что ты ночью звонил. А я только под утро пришла, вот поспала немножко, а меня Ирка разбудила. Ну, я и решила тебе позвонить…

– Да, да, я понимаю, – ответил он деловым тоном, ловя вопросительный Любин взгляд.

– Ну что, ты говорил с женой? – уже куда более напряжённым голосом поинтересовалась Олеся.

Теперь она явно сообразила что-то и, скорей всего, продолжала разговор, а тем более задала этот вопрос специально, в отместку.

– Кто это? – шёпотом спросила Люба.

Гордин, не отвечая, на всякий случай поплотнее прижал трубку к уху и чуть отвернулся от неё, якобы сосредоточенно прислушиваясь к говорящему.

– Вы знаете, я сейчас никак не могу с вами разговаривать, – сухо произнёс он. – Я вам перезвоню, как только смогу, хорошо?

– Можешь больше не звонить! Никогда! – услышал он в ответ, и она отсоединилась.

– Значит, договорились, – сказал он в издающую короткие гудки трубку. – Вы, главное, передайте Речевскому, чтобы он ни о чём не беспокоился, я всё прекрасно помню и держу на контроле. Всего доброго.

Он отключил телефон и тщательно засунул его в карман.

– Со студии, из дирекции, – объяснил он Любе. – Так, всякие технические вопросы, касающиеся начала съёмок. Осталось несколько дней, вот они и волнуются.

Олеся стояла около телефона, уставившись на него неподвижным застывшим взглядом.

Потом она вздрогнула, как от омерзения, передёрнула плечами и, оторвавшись от аппарата, повела взгляд куда-то в сторону, пока не уткнулась в стоявшее у противоположной стенки трюмо.

Некоторое время она молча изучала себя в зеркале. Разглядывание это против обыкновения не принесло ей ни малейшего удовлетворения. Маленькая худенькая фигурка, совсем голая, если не считать белых трусиков, выглядела, как ей показалось на этот раз, крайне невыразительно.

Она подошла чуть ближе, чтобы рассмотреть себя повнимательней.

Немытая, невыспавшаяся физиономия, круги под глазами, спутавшиеся, взъерошенные волосы отнюдь не улучшали общей картины.

Ей вдруг стало отчаянно жалко себя,