Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

и что за странный раздражающий звук доносится непонятно откуда. Тут же обнаружилось, что ещё ночь, без десяти четыре, рядом спит его жена Люба, а назойливый, проникающий сквозь стеклопакет звук оказался жужжанием неоновой надписи «Пиво Миллер», расположенной на крыше дома прямо напротив его окна.

Он помнил, что сон был замечательным, что-то в нём происходило прекрасное, только никак не получалось восстановить, что же именно. Покосившись на спящую Любу, он вдруг заподозрил, что, может быть, это вовсе был и не сон, а пошарив вокруг и наткнувшись на длинный сетчатый чулок, окончательно убедился, что прекрасное происходило наяву, и как только он это понял, тут же вернулось то самое беспокойство, которое он ощутил во сне.

У беспокойства этого было имя – Олеся.

Это Олесе он обещал поговорить с женой, это её он вчера оставил в слезах и с этим отчаянным криком «Вернись!». Это о ней он напрочь забыл прошедшей ночью. И какие бы убедительные слова в своё оправдание он ни находил, но суть состоит в том, что он её предал.

То есть сначала ничтоже сумняшеся предал одну, а теперь другую. Хорош, нечего сказать!

Он вдруг с необыкновенной остротой понял, что должен хотя бы услышать её, убедиться, что она уже дома, что с ней всё в порядке. Эта их дурацкая дикая ссора накануне не имела никакого значения, они и раньше постоянно ссорились, но тут же забывали об этом, звонили друг другу, как только успокаивались. Если их отношениям и суждено закончиться, то, разумеется, не так.

Он выскользнул из постели и, ступая на цыпочках, стал пробираться на кухню.

Как только дверь за ним закрылась, Люба привстала на локте, напряжённо прислушиваясь. Против обыкновения она спала очень чутко этой ночью, реагируя на каждый шорох, поэтому, как только под его ногой скрипнула половица, она мгновенно проснулась.

До обострённого слуха её донёсся звук открываемой на кухню двери. Значит, он всё-таки не выдержал, пошёл ей звонить. Ну конечно, как же иначе, он же небось наобещал ей с три короба, теперь должен отчитаться, что происходит. Интересно, что он ей скажет, как теперь будет выпутываться…

Люба сочувственно усмехнулась.

Бедный Витя, несладко же тебе сейчас приходится!

Впрочем, до окончательной победы ещё далеко, ещё придётся как следует побороться, пока эта окончательно выветрится у него из головы. Ничего, сил у неё хватит. К тому же она не спешит. Пусть он как следует помечется, помучается, ему полезно.

Главное, что он теперь никуда не денется, в этом уж она была уверена.

Гордин уныло слушал длинные противные гудки.

Значит, она ещё не вернулась. Звонить на мобильный он не будет, тем более что тот наверняка всё равно отключён.

Может, и к лучшему, что её нет.

Что он действительно ей сейчас может сказать?..

Он же не будет ей объяснять, что Люба выбила у него из рук его главное оружие, что эта ночь всё перевернула…

Так же, как когда-то в Сочи всю его жизнь перевернула их та, первая ночь.

Тогда что же? Только наврать что-то.

А зачем?..

Он положил трубку и с прежней осторожностью отправился в обратный путь.

Как Виктор ни старался, но, когда укладывался обратно, его, видимо, какое-то не очень ловкое движение всё же разбудило жену.

– Ты где был? – сонно спросила Люба.

– Живот чего-то схватило, я сходил, но-шпу принял, – объяснил он.

– Бедный мой, – пожалела его жена. – Иди ко мне, я тебя вылечу.

Она нежно обняла его, участливо поцеловала несколько раз и, прижавшись к нему всем телом, замерла. Вскоре он услышал её ровное дыхание и понял, что она уже опять спит.

Он вдруг вспомнил, что она знает. Как же она может быть так ласкова, так искренна с ним?

Удивительная, фантастическая женщина!..

А как ей шло это её новое облачение!..

Гордин привстал и медленно стянул одеяло со спящей Любы.

К его удивлению, она оказалась снова полностью одетой в чёрное шёлковое бельё, хотя он помнил, что вроде бы совсем недавно снял с неё всё, что на ней было.

– Что ты смотришь? – сказала Люба, поворачиваясь к нему и глядя на него широко открытыми глазами. – Не нравится?

– Нравится, – хрипло ответил он, – даже очень.

– Чего же ты тогда ждёшь? Иди сюда!

Но он, словно испугавшись чего-то, вдруг наоборот отодвинулся подальше, на самый край постели.

– Куда же ты? – удивилась Люба. – Иди же ко мне. Я соскучилась! Я тебя вылечу! Ну, иди же, бедненький мой!

Он, вопреки её призывам, попытался отползти ещё дальше, но неожиданно упёрся в стенку.

– Иди же, иди же ко мне, не пожалеешь! – ласково продолжала уговаривать его Люба.

Она протянула к нему руки, и он почувствовал, что какая-то сила непреодолимо тянет его к ней. Он всё ещё упирался, но его настойчиво влекло в раскрытые ему навстречу объятья, и он окончательно понял, что слабеет и не может, а главное, не хочет больше сопротивляться, тем более что его ждёт великое, неизведанное ранее блаженство.

И он сдался.

И тут же задохнулся от счастья, ощутив под руками её мягкое податливое тело, облачённое в чёрный шёлк. Это было чудо, невероятное осязаемое чудо…

Он обнял её покрепче, потянувшись одновременно к её губам, и уже было почти коснулся их, как вдруг отпрянул в ужасе, потому что внезапно она широко открыла рот, и оттуда донёсся истошный, нечеловеческий крик.

Он попытался было успокоить её, но она продолжала кричать, и тогда в полном отчаянии он стал стараться руками закрыть ей рот, но ничего из этого не выходило, крик пробивался сквозь его пальцы, становился всё громче, рос и множился, давил на барабанные перепонки, заставив его заткнуть уши, но и это уже не помогало, потому что крик был и внутри него, и снаружи, и он внезапно с пугающей ясностью понял, что целью этого истошного крика было довести его до полнейшего безумия, подавить всяческое сопротивление, сделать из него настоящего больного, сумасшедшего, засадить окончательно в психичку, чтобы потом лечить, и лечить, и лечить…

Внезапно он осознал, что есть один, последний способ спасения от этого настегающего повсюду крика, с диким усилием оттолкнулся от Любы и открыл глаза.

В комнате было уже совсем светло и даже солнечно, но против ожидания крик никуда не исчез. Он продолжался, только изменился в тональности, стал куда более человеческим.

Сидевшая рядом с ним на постели Люба с искажённым от напряжения лицом тоже мучительно вслушивалась в этот крик.

– Это Настя! – прошептала она и, сорвавшись с места, бросилась вон из спальни.

Виктор, отставая на долю секунды, помчался за ней.

В коридоре на полу сидела захлёбывающаяся в крике Настя. Рядом валялась газета, которую она, очевидно, возвращаясь утром домой, вынула из почтового ящика.

С первой полосы в большой траурной рамке глянуло на Виктора знакомое лицо Павла Ряжского.

– Здесь кровь! – вдруг взвизгнула Люба. – Она вся