Буканьерки - Эдит Уортон

Он уже готов был пуститься в пространные рассуждения, когда Мейбл, приглашенная заранее, вошла в комнату. Избавившись от траура, который она педантично носила на людях, завернувшись в розовый пеньюар – свежая, с ясным взглядом, сияющая здоровьем и хорошим настроением – она налила себе кофе и улыбнулась Гектору.

– Конечно, всё это неопределённо – абсолютно! – и я так рада, что ты это понимаешь. Боже мой, вспомни, я ведь никогда не встречалась с герцогом.

Мейбл намазала кусочек тоста маслом и джемом.

– То есть я знаю, он приезжал в Раннимид однажды, но я не могу вспомнить, как он выглядел, не говоря уже о том, каков он на самом деле как человек.

Она откусила от тоста.

– Откуда мне знать, что он мне подойдёт?

Когда её шурин подавился чаем и закашлялся, Мейбл серьёзно продолжила:

– Знаешь, Гектор, за последние несколько месяцев, с тех пор как умер мистер Уиттакер, я вынуждена была быть, ну, надеюсь, не циничной, но мне пришлось очень внимательно поразмышлять о мотивах мужчин, которые – а такие уже есть! – хотят на мне жениться. Деньги становятся ужасным бременем. Я не хочу, чтобы на мне женились из-за денег. И я бы не хотела давать герцогу Тинтагелю ложных надежд.

После того, как, съев два тоста с джемом, Мейбл неспешно удалилась из комнаты, Лиззи тихо заметила:

– Ты знаешь, за какие ниточки дёргать.

– Да, – пробормотал мистер Робинсон, – знаю. Но, – заметил он, бессознательно расправив плечи, – если у Лиззи бывали свои моменты патриотического подъёма под названием «Слава Колумбии», то у него проявлялись замашки в духе «Правь, Британия»:

– Тинтагель – герцог! Всё это очень маловероятно. Есть и другие богатые дамы, и другие, э-э, дельцы, готовые устроить браки по расчёту. У нас нет ни единого факта – никакого неоспоримого козыря, – ничего, на что можно опереться.

– Есть одно преимущество, крепкое, как мрамор. Что для тебя значит Наксосский трон?

– Ничего. О, ах…

У мистера Робинсона была отлично натренированная память.

– Кажется, в одном из некрологов, который прислала нам твоя мать, упоминалось, что в коллекции Уиттакера была очень важная классическая скульптура?

– Её часть. По воле Провидения.

– Как так?

– Мейбл говорит, что другая часть скульптуры находится в Лонглендсе. А Нэн рассказывала мне, что герцог терпеть не может, когда у него есть лишь часть предмета. Он считает это унизительным, как ходить в одном ботинке… Итак, Мейбл спросит, не разрешат ли ей осмотреть трон. После чего её – со мной или с нами с тобой в качестве сопровождающих – пригласят в Лонглендс для осмотра. Или она могла бы остаться там одна, соблюдая приличия, во Вдовьем домике. У неё есть рисунок её части трона. Герцог попросит разрешения нанести ей визит, чтобы взглянуть на него. К тому времени, конечно, она уже снимет дом в Белгравии. Я говорила тебе, что она присматривает дом на Итон-Плейс?

– И она предложит ему продать свою часть?

Но Гектор покраснел от своей грубости ещё до нетерпеливого ответа Лиззи:

– Конечно, нет! Она предложит вернуть свою часть на её законное место в Лонглендсе – это будет жест, соответствующий космополитическому духу её покойного мужа. И так далее, и так далее… Признаю, что это не совсем Q. E. D[105], но шансы высоки. – А что касается продажи, – спокойно добавила Лиззи, – по словам Мейбл, маловероятно, чтобы герцог смог себе это позволить.

Мистер Робинсон сидел неподвижно, пристально глядя на чашку – эдакий кинжал, – зависшую в воздухе перед ним чашку, которую его рука держала, словно в забытье. Его разум быстро перебирал грабежи, разграбления, разорения и насилие на его родной земле на протяжении всей истории. Сначала пришли римляне. Затем англы, юты и саксы. Затем датчане терроризировали Англию три столетия. Норманнские пираты захватили страну в 1066 году. Пять веков спустя турки совершили набег на Темзу и взяли пленных, чтобы продать на ливийском невольничьем рынке… Но никогда ещё не было явления, подобного этому – он вспомнил статью – этому «вторжению в Англию американских женщин и их интендантов, молчаливых американских мужчин…»

– Вы же просто шайка буканьеров! – со вздохом раздражения сказал он жене.

– Буканьеры, – нежно напомнила ему Лиззи, – не славились тем, что платили целые состояния за то, что брали.

Почта, доставившая сэру Хелмсли письмо от Лауры, вызвавшее эмоции, которые она предвидела, также содержала просьбу Д. Г. Россетти одолжить тридцать гиней, что подлило масла в огонь гнева и горя баронета.

– Чёрт! Ад! Проклятье!

Он подозревал – он знал наверняка! – что Гай начал говорить, что эта… эта женщина – эта обманщица – укрывала ту девушку…

– Проклятье!

Эта катастрофа – дело рук итальянцев – итальянцев! Сэр Хелмсли потряс костылём в сторону своей небольшой картины Россетти и едва удержался, чтобы не швырнуть её в огонь вместе с двумя письмами, – проклятье! – от итальянских бандитов и американских пиратов!

– Любовь моя.

Гай крепко обнял Нэн в тесной прихожей дома на Денмарк-Хилл, откуда она, мисс Тествэлли и племянница Серафины собирались отправиться в кебе, ждавшем у входа.

– Дорогая, будь храброй. Мы встретимся в отеле «Булонь э де л'Юниверс».

Нэн, обняв его за шею, улыбнулась.

– С таким названием – как не добраться до греческих островов?

– А потом в Кашмирскую долину.

– Я…

Нэн прервалась.

– Что?..

У Нэн перехватило горло. Если бы она снова сказала ему, как счастлива, то расплакалась бы.

– Не мог бы ты кое-что для меня сделать? – спросила она вместо этого.

Гай прошептал:

– Что угодно.

И она сказала ему:

– Пожалуйста, привези дамское седло для моего ослика. Сомневаюсь, что их продают в Афинах.

В промозглой сырости станции Чаринг-Кросс пассажиры, отправляющиеся в Париж и Милан через Фолкстон-Булонь, и их провожающие суетливо сновали вокруг поезда, идущего к пароходу.

Английские джентльмены в дорожных шляпах, лакеи, несущие клетчатые пледы; французские буржуазные пары, укутанные по самые уши в предчувствии сквозняков в вагоне; шумные итальянские contadini[106], навьюченные припасами для двухдневного пути; лондонские носильщики, выкрикивающие: «Осторожно, пожалуйста!» – все они теснились в хаотичной смеси объятий, прощальных взмахов рук и звонких возгласов «бон вояж», «арриведерчи» и «до свидания». Племянница Серафины Анна, плащ которой окутывал её плотную фигуру в платье с турнюром, затмевала мисс Тествэлли в новом доломане, прощальном подарке Нэн, и саму Нэн – в ольстерском пальто[107] и маленькой аккуратной шляпке с вуалью.

Когда носильщик нашёл её купе, Нэн вошла в него и бросила свою сумочку, а затем, пока Анна раскладывала их дорожный багаж, она спрыгнула на платформу и с бьющимся сердцем обняла мисс Тествэлли, прижимая