Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

начитался отзывов в интернете, и не оттого, что просто построил какие-то догадки на основании поведения некоторых ее руководителей, – нет, весь поход я продолжаю слышать подтверждения этому от них же самих, хочу я того или нет. И потому настоящего, подлинного уважения к себе этот Катов вызывать не может. Да, он сделал на своем поприще деньги; но пора, наконец, людям осознать, что формула «богат – значит, достойный человек» неверна. Деньги весьма часто накапливаются путем, который едва ли можно назвать достойным.

– Ты только что сказал, что уважения заслуживают все, – сухо заметил Рауль. – Сейчас говоришь, что господин Катов уважения не заслуживает.

– Изначально уважения достойны все, – отозвался Герман. – Но можно перестать уважать человека, если своими поступками он доказывает свою недостойность. Даже не можно, а нужно. Потому что продолжать с уважением относиться к кому-то после того, как он не ответил тем же, – это не просто какое-то глупое раболепие, это еще и самое настоящее неуважение к самому себе.

– Твои суждения порой слишком жесткие. Боюсь, как бы это однажды не вышло тебе боком, – покачав головой, промолвил Рауль. Герман повернул к гиду лицо и взглянул на него с обеспокоенностью. Какая-то нить, соединявшая их друг с другом через хрупкую, основанную на одном общем деле, дружбу, кажется, натянулась. Это насторожило Германа, и потому он счел своим долгом пояснить:

– Я лишь имел в виду, что… Изначально мы не можем знать, что перед нами за личность. Не проявив уважения к достойному по своей сути человеку, не дав ему шанса, можно совершить непростительную ошибку. Только если кто-то уже впоследствии разочаровывает, не оправдывает выказанного уважения – вот тогда можно что-то предпринять…

– Что-то можно предпринять, говоришь? Когда такие люди уже вцепятся в данный им шанс? Что, например?

– Пока не знаю. Как-то надо найти подход…

Рауль цокнул языком. После этого он склонил голову набок и с легкой брезгливостью вымолвил, глядя на друга:

– Герман, все эти рассуждения без дела абсолютно пусты… «можно, надо, необходимо»… Скажи, как знаток подобного: хоть один социальный вопрос был решен после того, как какой-то человек просто сам с собой или в небольшой компании о нем порассуждал? Изменить что-то могут только действия, а мы с тобой третий день впустую размусоливаем одну и ту же, по сути, тему.

Рауль был непривычно нервным. Герман, не ожидавший от него реакции, полностью противоположной поддержке, сник и вместе с тем растерялся.

– Так я ведь действую… хейтеры… – робко произнес было он.

– Нет, это другое. – Рауль, в противоположность ему, говорил довольно жестко. – Фактически в своем проекте ты просто прикрываешь им рот. Но по своей сути, в своей жизни вне сети, они остаются собой. Люди злы не в интернете, Герман. А в головах. Ты сам как-то сказал что-то подобное.

Герман был настолько удивлен тому, как заговорил с ним Рауль, что почувствовал слабость. Гид же повернул к нему корпус настолько, насколько это было возможно, и, глядя в упор, досадливо и вместе с тем строго продолжил:

– Ты много рассуждаешь, Герман, и звучат твои рассуждения логично… Но к жизни они едва ли применимы. Да, твои задумки – светлые, но они в корне расходятся с человеческой природой. Хорошо, если к тебе кто-то прислушается; но чтобы к тебе прислушалось такое количество людей, которое сможет что-то грамотно изменить в привычном суровом укладе жизни, во взаимодействии между людьми, – этому не бывать никогда. Я и раньше говорил, что это нечто неосуществимое, утопия… Рассуждать об этом можно бесконечно, но изменить – невозможно. Что же касается некоторых конкретных твоих рассуждений…

Прости, но раз уж я затронул эту тему, выскажусь. У меня было время подумать в течение дня, и знаешь… Знаешь, я вообще не согласен с тем, что истина, как ты вчера объявил, всегда только одна. Ты говорил это, как математик, привыкший к тому, что в уравнении существует только одно решение… Но мир, в котором каждый из нас живет, не так однозначен, как точная наука, в которой ты специалист. В нем много нюансов, исключений, для каждого – свои… Да, чтобы приблизиться к истине, нужно очень много думать; но считать, что то, до чего ты в конце концов додумался, единственно верно – неправильно. Неправильно, потому что ты приходишь к самым очевидным на твой взгляд выводам, но на самом деле они очевидны только для тебя. Они напрямую связаны с тем, что ты за человек, какой у тебя жизненный опыт и уклад, какой характер. Ты все говоришь, что люди разные… Однако в вопросе поиска истины ты сам относишься к ним так, будто они непременно такие же, как и ты, – раз они, по-твоему, должны мыслить точно так же, как и ты. Подумай об этом. Все гораздо сложнее, чем ты, как человек образованный, с высоким доходом, можешь это себе представить. У тебя все есть, и потому ты можешь многое порицать. Но другим твоя жизнь кажется заоблачной; не у всех есть такие возможности, позволяющие отвлечься от насущных проблем и начать рассуждать о высоком. И в этом плане тоже ничего не изменится; всегда кому-то будет хорошо, кому-то – хуже, кто-то будет вести себя уважительно, а кто-то – невоспитанно.

Абсолюта, к которому ты так стремишься, достичь нереально. Хейтеров, которыми ты занимаешься, приструнить, пожалуй, и можно, – но их не искоренить. Всегда найдется человек, который возненавидит другого. Имеешь ты знания на этот счет или нет – не они в конечном итоге решают, как тебе чувствовать. Да, если ты готов поступиться собственными интересами ради справедливости – это, пожалуй, и делает тебя хорошим человеком; но это вовсе не значит, что другие люди на это способны или что их можно к этому принудить. И что касается знаний… Ты считаешь, что они необходимы для того, чтобы жить истинно правильной жизнью. Однако… Ты можешь знать все на свете, и все равно окажешься бессильным перед теми или иными обстоятельствами.

На этом Рауль резко встал, оставив огорошенного, недоумевающего, огорченного и почему-то почувствовавшего себя даже виноватым Германа в одиночестве. Гид проследовал к скамейке под окном возле камина, на которой расположился Минсу, и сел рядом.

– Отбой через полчаса, – измученным голосом промолвил он оттуда, обращаясь ко всем присутствовавшим в помещении.

– Полчаса. Ускоряйся, – сказал кому-то Катов.

Герман некоторое время сидел в оцепенении и лишь смотрел на покинувшего его гида беспомощным взглядом.

Рауль говорил так, будто объявлял о какой-то своей, личной, капитуляции перед тем, как устроен мир. Чувствовалось его бескрайнее разочарование, но Герману показалось, что оно