Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

Когда Герман вновь открыл глаза и взглянул на Антона, тот цинично продолжал:

– Смотрю вот на тебя и понять не могу, как современный человек может быть настолько оторван от реальности. Добро непременно побеждает зло? – Он фыркнул. – Людям ничего не нужно, кроме денег, потому что только деньгами они могут обеспечить себе свое благополучие. Так что, чтобы их получить, все средства хороши. – Он пожал плечами. – А кто в выигрыше, тот и прав.

– Судить людей по себе – бессмысленно и глупо, – возразил Герман. – Большинство проблем в любом обществе рождается в тех случаях, когда для удобства всех пытаются стричь под один гребень, упорядочивать, классифицировать. Вот и вы сейчас говорите так, будто все без исключения разделяют вашу точку зрения. Но, к счастью, далеко не для каждого ваши ценности являются их ценностями. Все люди разные. Вы вчера, кажется, посчитали, что своими словами я стремлюсь ограничить других? Но разве вы не делаете того же самого? Только вот если я и говорил о каких-то определенных ограничениях, то потому лишь, что с их помощью люди могли бы, по-хорошему, научиться различать добро и зло, анализировать происходящее вокруг и начать стремиться к взаимному уважению. А вы попросту навязываете всем одинаковые ценности. Причем какие! Материальные! Но знайте: деньги кончаются – а позор остается…

– Бла-бла-бла, – изрек Антон в ответ. – И это мне говорит человек, который ради того, чтобы потешить свое тщеславие, аж на гору полезть удумал.

Эта фраза заставила Германа вспыхнуть.

– Тщеславие? – он сверкнул глазами. – Да если бы вы только знали… При чем здесь вообще, по-вашему, тщеславие?

– Ну как же, – хмыкнул Антон. – Тащиться куда-то наверх с тяжеленным рюкзаком, карабкаться, выбиваться из сил… Все это – никому не нужная жертва, которая просто позволит потом хвастать перед другими, мол, вот, я залез на гору, а чего добился ты. Достали такие выскочки.

– Такие – да, – продолжал взирать на него изо всех сил сдерживавший свое раздражение Герман, – но я решился на восхождение не для этого.

– А для чего же еще?!

– Представьте себе, причины одного и того же поступка у разных людей могут быть совершенно различны, – ответил он, уже с трудом контролируя подлинные эмоции. – И ни одна из этих причин не обязана быть похожей на ту единственную неблаговидную, которую вы уже успели вбить себе в голову. А моя цель… – Герман осекся – последние слова вырвались у него случайно.

– Ну давай, – усмехнулся Антон, – давай, расскажи мне, что там у тебя за цель? С чего это ты так рвешься наверх? Расскажи, расскажи!

– Рассказать? – вспылил Герман, резко наклоняясь ближе к собеседнику.

– Расскажи! Уж больно интересно! – подзадоривал его Антон.

– А я расскажу, – с вызовом бросил Герман. – Знайте, что я поднимаюсь в гору главным образом для того, чтобы завершить этим свою борьбу с акрофобией.

– С чем?!

– С боязнью высоты.

На миг на лице Антона отразилось изумление. Он замолк; и только спустя ощутимый, пронизанный тишиной отрезок времени прыснул.

– Ты серьезно? – сказав это, Антон открыто захохотал. – Вот умора! Нет, ты и вправду конченый!

Антон так и покатывался со смеху, пока Герман в высшей степени досады успел несколько раз упрекнуть себя в том, что столь опрометчиво раскрыл тайну, в которую были посвящены только самые близкие ему, не считая Рауля, люди; даже Ален, с которым он прошел всю магистратуру, об этом не знал, хотя наверняка догадывался. Герман силился прикинуть, не примется ли теперь Антон унижать его за наличие подобной фобии. Это было бы совсем нелепо, но этого, как Герману казалось в тот момент, от него вполне можно было бы ожидать… На всякий случай он даже вознамерился было сказать «в этом нет ничего постыдного», но Антон, отсмеявшись так, что из левого глаза у него выкатилась крупная слеза, смахнул ее с лица и весело, хоть и не без презрения, сказал:

– Я бы в жизни не решился на подобный идиотизм, тем более – ха! – тем более если бы боялся высоты. Это просто трата собственных нервов и времени. Боишься высоты – так не лезь на нее!

– Я вижу, что дальнейший разговор не имеет смысла, – сурово вымолвил Герман. – Но вы же должны понимать, что преодоление себя – это неотъемлемая часть становления личности. Только переступая через свои страхи и выходя из зоны комфорта, человек становится самим собой…

Он запнулся, поскольку Антон небрежно отмахнулся.

– Ааа, как мне все это надоело! – воскликнул Герман, дав, наконец, волю своему негодованию. Он резко встал и почему-то хлопнул ладонью по брусчатой стене. Кто-то из группы Катова по неизвестной причине издал смешок в это же мгновение – не из-за его ли реакции? Нет, там продолжалась какая-то давно шедшая беседа, и Катов в эти мгновения вальяжно, но с убеждением говорил Сергею с Уолкоттом:

– Ну и что, что это она меня застукала. Не ее собачье дело – я так считаю. А она скандал закатила, развод, половина совместно нажитого… – Он поморщился. – Ага, сейчас, разбежалась. Если она ни с чем пришла ко мне жить на все готовенькое, пусть знает свое место. И по-другому быть никак не может. Я ей это еще перед свадьбой сказал, но тогда она была на все согласна, хитрая тварь…

– Все они такие, – сухо заметил Уолкотт по-английски.

– Знаете, откуда я ее вытащил? На свою голову… Нет, все, больше никогда не женюсь, довольно с меня. И тебе не советую. – Он бросил на Сергея взгляд исподлобья.

Герман во все это, впрочем, не вслушивался. Безотчетно вернувшийся к своим разложенным на скамье и возле нее вещам, он схватил первое, что попалось под руку, – это оказалось сложенным спальным мешком. Он посмотрел на него так, будто впервые увидел, но, тут же придя в себя, отнес его к крайнему окну возле скопления рюкзаков, занимая таким образом место у стены напротив входа. Рауль, вид которого уже некоторое время был на удивление отсутствующим, тоже встал с пола, оставив Антона в одиночестве. Гид последовал примеру Германа: вытащив из рюкзака спальный мешок, он сделал пару шагов и положил его неподалеку от застывшего на месте, уперев руки в бока, друга. Еще некоторое время продолжавший сидеть Антон поглядывал на обоих с усмешкой, которая становилась все хитрее и хитрее, после чего неспешно поднялся и направился к углу, где сидели его начальник, коллега и Уолкотт.

– Чего вы там опять расшумелись? – небрежно