Пренебрежитель - Маргарита Александровна Полуэктова

– Как можно вообще думать о деньгах, когда речь идет о человеческой жизни? Как можно пренебрегать таким? Никакие деньги не могут оправдать кого-то, кто бросает другого на смерть, не попытавшись сделать хоть что-то.

Рауль довольно холодно возразил:

– Однако разве ты не знаешь, что порой в горах спасение другого человека попросту не представляется возможным? Даже в тех случаях, когда есть искреннее желание помочь. Я уже не только об Эвересте говорю, но и в целом… Да, это жестоко, но это факт. – Он вздохнул, пару раз кашлянул, после чего, слегка нахмурившись, продолжил: – Не знаю, в курсе ли ты, но даже спасатели не за каждый случай берутся. Иногда помочь кому-то – значит лишь приблизить собственную кончину. В первую очередь, как ни крути, необходимо подумать о себе. Необходимо трезво оценить обстановку, прежде чем кидаться на выручку, иначе вместо, скажем, одной жертвы может быть две или больше… Ммм… К примеру, если буря. Не всегда есть возможность проводить спасательную операцию в условиях непогоды. А тем, кто не является профессиональным спасателем, бурю так вообще следует переждать и только потом приниматься за поиски пострадавших – иначе… Впрочем, это я уже озвучил.

– Да, то, как следует вести себя таким, как я, в случае непогоды, я изучил, – подавленно вымолвил Герман. – Укрыться в безопасном месте и ждать…

В уголке, где сидели Герман и Рауль, ненадолго повисла тишина. Первым ее вновь нарушил гид. Слегка запрокинув голову и глядя куда-то под потолок, он обхватил колени руками и задумчиво сказал:

– Я очень много читал об Эвересте и всегда осознавал, какие трагедии случаются в Зоне смерти. Но мне было больно об этом думать или рассуждать; поэтому я старался не думать и не рассуждать. А сейчас ты будто бы вскрыл мою наболевшую рану. – Он покачал головой. – Может, в глубине души, несмотря на все свои взгляды на коммерческие восхождения, которыми Эверест кишит, я все-таки хотел подняться на него. Все-таки самая высокая точка планеты, этого не отнять… Но после твоих слов…

Внезапно гида перебил Антон.

– А я считаю, хочешь – иди, и не слушай никого. – Рауль повернул к нему слегка удивленное лицо – поглощенный тяжелым разговором, он, как и Герман, время от времени забывал о присутствии блондина за своей спиной. – А не хочешь – не ходи. Главное – не мешай другим. Не можешь вынести этого зрелища – значит, слабак, тряпка. На такие вершины поднимаются те, кто лучше других, и там они проходят… как это… Естественный отбор. Не выжил – значит, не прошел, вот и все.

Герман строго взглянул на Антона, покончившего к этому моменту со своим яблоком, снизу вверх.

– Я честно не понимаю, как у вас только язык поворачивается столь беспечно, я бы даже сказал – презрительно рассуждать об этом. Естественный отбор? Это понятие неприменимо в условиях, где исключительно человеческое решение определяет, будет кто-то другой жить или нет…

Пока Герман говорил это, Антон неспешно обошел его, заставив повернуть вслед за собой голову, и вновь уселся рядом на пол.

– Все гораздо проще, – тут же заявил он. – Если не готов бросить товарища на погибель, то альпинизм – не твое. Верно я говорю? – Антон бойко отчеканил это с мерзкой усмешкой и посмотрел на Рауля. Гид побледнел; как и Герман, которого эти слова тоже задели чрезвычайно сильно.

– Да как вы можете такое говорить! – возмутился он.

– Во-первых, каждый может говорить то, что хочет…

Герман на миг зажмурился и изможденно почесал переносицу.

– Я не очень хочу продолжать этот разговор.

– …а во-вторых – это так безвкусно, когда кто-то на полном серьезе пытается доказать, что их волнует жизнь совершенно незнакомых людей. Каждый день кто-нибудь дает дуба. Какая разница, кто это будет – главное, чтобы не ты сам, вот и все. Себя спасать надо любой ценой, бросать балласт безоговорочно – как в горах, так и по жизни, – и чихать на остальных.

Герман был потрясен. Он обратил на Антона полные изумления глаза. У него не было никакого желания вступать в новую дискуссию с человеком, который утром этого дня уже успел предложить ему заткнуться; однако слова так и лезли сами собой.

– Безвкусно! Балласт! Я не могу поверить, что из всех тех выражений, которые можно было бы применить в данной ситуации, вы выбираете эти, – ошеломленно выпалил он, ужаснувшийся не столько этим словам, сколько общему смыслу, вложенному в реплику Антона.

Тот с безразличием пожал плечами.

– А что тут еще скажешь? Не один, так другой обязательно окочурится. Всех спасти все равно нереально. Так зачем вообще заморачиваться?

– Как раз затем, чтобы спасти хоть кого-то!..

В ответ на это Антон рассмеялся; он принялся даже покачивать при этом головой, будто слова Германа и впрямь развеселили его не на шутку. Отсмеявшись, он резко посерьезнел так, что выражение его лица приобрело угрожающий оттенок, и сказал:

– Твое человеколюбие тебя когда-нибудь погубит.

– А ваш эгоизм вас спасет?

Воцарилась пауза. Двое смотрели друг другу в глаза пристально, воинственно; в этих взглядах безмолвно отражалось все их противостояние. Герман вдруг вспомнил, что лишь вчера Антон обвинял его в совершенно противоположном – в человеконенавистничестве. Сразу же вслед за этим он вновь заговорил:

– Вы думаете, что, если закрыть глаза на всех вокруг и позаботиться только о себе, ваше блаженное невежество спасет вас от лишних проблем, не правда ли? Но это не так. Закрывая глаза на чужие проблемы, тем более если их виновник – вы сами, вы только накапливаете их. Рано или поздно они выльются во что-нибудь негативное, что-нибудь такое, что серьезно отразится на вас самих. Это закон равновесия. Да, далеко не всегда в ответ на добро получаешь добро; но уж если ты равнодушен или, хуже того, творишь откровенное зло – то непременно готовься к тому же по отношению к себе.

На этом угроза исчезла с лица Антона. Он снова надел свою фирменную кривую усмешку.

– Это все глупости. По той простой причине – и я говорю тебе, как нормальный, а не одухотворенный бредом наподобие твоего, человек, – что только о себе и есть смысл думать. Лишь так можно преуспеть. Об этом, между прочим, говорили такие уже при жизни ставшие, как по мне, легендарными личности, как…

Пока оппонент перечислял своих авторитетов, Герман прикрыл глаза. Ему никак не удастся достучаться до Антона – теперь он видел это особенно отчетливо. Но еще эти его слова заставили его с болью осознать, что Антон – лишь кроха