Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

– Как дела, Мисхат? Что случилось? Как ты попал сюда? Что они с тобой сделали?

– Пока не могу ничего ни понять, ни объяснить. Били меня сильно. Синяки до сих пор не проходят. Как там Альфия?

– Жива-здорова. Ждёт тебя. Рожать собирается.

– Я то что… Главное – вы остались живы, выздоровели. Слава богу. А сюда я попал по глупости. Издевались надо мной очень.

Мысли его были хаотичны, слова – путаны. От радости так растерялся или после побоев ещё не отошёл?

– У Альфии срок, наверное, уже подошёл?

– У неё срок известный. А у тебя – нет. Времени мало. За что, по какой статье тебя сюда сунули?

Немного помолчав и собравшись с духом, Мисхат рассказал:

– Обвинили в том, что дал… вернее, пытался дать взятку. Толком и не проверяли, два раза водили к следователю, один раз – к прокурору, и всё на этом. В нашей камере без суда и следствия по три года сидят. Один дед украл у соседа овцу, и сидит за это уже второй год. Говорит, что спутал, принял овцу за свою. «Обидно, – говорит, – что и мясца вдоволь поесть не успел…»

– О себе говори!

– Я и говорю, что обвинили в попытке дать взятку. Говорят: «Признай этот факт, и мы суд устроим так, чтобы тебе срок условно дали. Выйдешь на свободу». Я им не верю. Боюсь попасться в ловушку. Подпишу, а меня вдруг упрячут лет на пять-шесть? По этой статье, оказывается, можно и на восемь лет посадить.

Мисхату хотелось облегчить душу, выговориться, но для Сайта дорога была каждая минута. Он прервал горячие излияния парня.

– Мисхат, слушай меня внимательно, не будь дураком, постарайся понять. Придётся тебе подписать все бумаги, согласиться со всем, что они тебе подсовывают.

– Согласиться с клеветой? Возвести на себя напраслину? Так ведь это верный путь в тюрьму!

– Ещё Пушкин говорил, что не меняется только круглый дурак.

– Но я не давал взятку! И даже не хотел давать. Неужели и вы хотите помочь им заманить меня в ловушку? – обидчиво вскинулся Мисхат.

Объяснять всё подробно не было времени.

– Факт дачи тобой взятки гаишникам нужен для правоохранительных органов области. За последние три года не задержали ни одного человека по этой статье. Москва недовольна. Так что твоя подпись, твоё признание в даче взятки… для них сейчас как манна небесная. Усёк?

Чтобы сломать упорство молодости, Саит привёл последнее доказательство. Правда, это был удар ниже пояса, но Саит пошёл и на это:

– Ты ведь однажды подписал показания, признав факт дачи взятки. Чего же сейчас хорохоришься?

Мисхат вздохнул:

– Было дело. Сильно били меня. Всё в глазах плыло, во рту горело. «Воду дадим», – сказали. Всё равно обманули. Потом я отказался от подписи.

– Несерьёзно это. Сейчас ты должен подписать показания, хоть это и против твоей совести. После этого тебя сразу выпустят под залог, и мы поедем домой. Альфия тебя уже заждалась.

– В самом деле? Без суда?

– Я не знаю, будут они ломать комедию или нет, но сумму просят большую. Часть выплатит фирма. Если бы ты ехал по делам организации, мы взяли бы на себя все расходы. Но ты ехал по личным делам. В фирме не согласятся оплатить всю сумму.

Мисхат начал понимать, в чём дело.

– Сколько просят?

Сакманов показал четыре пальца.

– Четыре миллиона? – обрадовался Мисхат. – У Альфии есть такие деньги.

– Сорок, – тихо сказал Сайт. – Разве будут они мараться с какими-то четырьмя «лимонами»?

Он не стал объяснять, что и эти сорок миллионов требуют в долларах.

Маликов тут же нашёл выход:

– Машину продам. Пока пешком похожу.

– Свидание закончено, – прервал их охранник.

– Я тебе всё сказал. Кстати, необходимые бумаги со мной. Ты сейчас подпиши их. Ну, может, чуть-чуть поерепенься для виду, но подпиши всё. Терпи, Мисхат, немного осталось тебе мучиться.

После того, как деньги наконец были переданы, двери тюрьмы открылись словно по мановению волшебной палочки и вытолкнули из своего убогого чрева на белый свет исхудалого, измученного, но счастливого узника. Все показания, протоколы и другие «бумажки» отдали в руки Сакманова: дескать, делай с ними, что хочешь, хоть сожги, хоть пропей, хоть на лоб приклей.

Проблема закрылась вместе с тюремной дверью. Но кошмары каталажки ещё долго будут сниться Мисхату. Да, узилище – это не дом отдыха. Мисхат сделал для себя выводы. Если ты не утвердишься в этой жизни, не займёшь свою нишу в обществе, тебя могут запросто растоптать. Если не протянуть куда надо руку, чтобы вырвать себе жизненные блага, то придётся, возможно, протянуть ноги.

На улице уже хозяйничала зима, белыми звёздочками кружились в воздухе крупные снежинки. Мисхат с удовольствием подставлял лицо этим вестникам свободы. «Это для меня снег идёт!» – радовался он, по-мальчишески ловя руками тающие в ладони снежинки. Ветер нёс и нёс снежинки навстречу Мисхату, и вскоре он предпочёл укрыться от них в машине. «Не знаем мы цену свободы, каждый миг которой не променять и на шесть месяцев тюремной баланды», – подумал он, смотря в окно на танцующие снежинки.

Домой приехали благополучно. Наконец, Мисхат заключил в объятия любимую свою супругу. Глаза его загорелись прежним огоньком. Он очень, очень любил свою Альфию. Целуя её, он бормотал:

– Альфия… Альфиюшечка… Милая… Я так соскучился… Мне и там… И там тебя так не хватало…

Глядя на похудевшие, острые плечи мужа, Альфия улыбнулась:

– Ну, так надо было в тюрьму и меня забрать, раз уж так тебе меня не хватало. И в тюрьме дети рождаются.

Но Маликов был ещё не в состоянии воспринимать шутки.

– Я нуждался в твоих умных советах. Впрочем, там я всё время разговаривал с тобой. В тюрьме ведь нельзя выбирать друзей по желанию. Кого запихнут в камеру, с тем и общаешься. Кого только не было там, Альфия. Жуть… С ума сойти можно. И что интересно: «свежий» арестант первое время ещё отличается от других, как гадкий утёнок отличается от других своих собратьев. Но уже через пару месяцев он становится таким же зэком, как и сотни, тысячи других, таким же чёртом вшивым, бесом одержимым, шайтаном злым…

– Ты говоришь так, будто сам видел этих шайтанов.

– Ну, думаю они очень похожи на меня в том виде, в каком я сейчас.

Мисхат пытался шутить, но глаза его увлажнялись всякий раз, когда накатывали мрачные тюремные воспоминания. Ему становилось и больно, и хорошо. Хорошо – потому, что было кому пожаловаться, поплакаться. Он говорил Альфие:

– Меня били, очень били. А я тяжело переношу боль. За