Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

– Боюсь, что начнутся ахи-охи, жалостливые причитания, вызовы родственников. Вернее, не боюсь, а просто не люблю всего этого.

– Ахмадиша-ага, ты, оказывается, очень хитрый человек. Я и раньше это знал, но… чтобы так… Не думал.

– Зачем меня обижаешь?

– Затем, что ты сложил ручки и даже не думаешь бороться за жизнь.

– Когда пища не проходит через горло и вкус еды забывается, всякий интерес к жизни пропадает.

– Ты же никогда не сдавался без борьбы, Ахмадиша-карт! Что с тобой? Вспомни туфановского Альмандара из знаменитой пьесы – вспомни, как он не поддавался ангелу смерти Газраилю.

– И что? Результат один и тот же. Сколько ни тщись, а дольше отмеренного Богом не проживёшь.

Казалось, что старик не особенно удручён случившимся.

– Болезнь, беды, несчастья, страдания приходят к нам, как и смерть, в виде платы за совершённые грехи и ошибки. Словом, я готов покинуть этот мир, Саит Яруллович. Есть у меня к тебе две просьбы. Первая: не бросай Хаернису. Она ходила за мной, как тень. После меня, думаю, долго не протянет, особых хлопот не доставит.

– Не беспокойся, за Хаернисой-апа буду ухаживать.

– И похороны её возьмёшь на себя. Вторая просьба несколько деликатного свойства. Нашему огромному дому нужна будет хозяйка, как нужен святой обители благочестивый настоятель. Ты понимаешь, что я имею в виду. У тебя кто-нибудь есть на примете?

Саит не был готов к этому вопросу. Он привык к тому, что Ахмадиша-карт из породы людей, которые в огне не горят, и в воде не тонут. И вдруг такое несчастье. «Железный» старец приготовился уйти в мир иной.

– Об этом ещё не думал. Обсудим вопрос попозже.

Сакманов чувствовал, что дед хочет сказать что-то ещё, и терпеливо ждал.

– Ты, сынок, не обижайся. Всё-таки в этом доме есть и доля моего труда, частица моей жизни.

Сакманов вправе был и упрекнуть старика. Дело не только в том, что он фактически содержал семью Ахмадиши. За землю Саит заплатил сполна. Вместо старой хибарки, которую снесли, купил ему квартиру в центре города. Деду городские удобства, видимо, не понравились, и он вернулся в дом, предоставив квартиру своей двоюродной сестре.

Старик ещё раз вздохнул, махнул рукой:

– Не слушай меня, старого дурака. Извини, я очень устал.

И поплёлся в свою комнату.

Позднее Ахмадиша всё же признался, что мечтает поселить в доме своего сына, живущего в Магнитогорске.

– Не могу я быть безразличным к судьбе Гусмана. Правду о нём только я могу сказать. Хаерниса ни слова упрёка о сыне сказать не даёт. Наши отношения не могут быть двусмысленными. Не пристало мне лгать на смертном одре. Знаешь, Сайт, оказывается, яблоко может далеко укатиться от яблони.

Словом, старик рассказал Сайту о своём сыне всё. Конечно, Гусмана особо хвалить было не за что. Сакманов не смог ослушаться Ахмадиши-бабая.

– Цену солнца узнаёшь лишь на закате, – посетовал старик и ушёл в свою комнату. Навсегда. Больше с постели он не подымался.

Хаерниса-апа ненадолго пережила его.

А огромное хозяйство действительно нуждалось в умелой женской руке.

Насчёт «яблока» старик говорил верно, как в воду глядел. Гусман не только не смог заменить Сайту покойного Ахмадишу, но и причинил немало хлопот. Горький пьяница, он к тому же был отъявленным лгуном, и даже когда Саит отшатывался от его перегара, не переставал уверять и божиться, что выпил «всего-то кружечку пива».

Выросший на далёкой чужбине, Гусман, привыкший к ежедневной борьбе за существование, был человеком замкнутым, немногословным. Саит почти не видел его улыбающимся. Напротив, глаза его были грустными и печальными, как у коровы. Оставаться с ним в доме наедине было сущей пыткой для Санта, привыкшего к общению с такими отзывчивыми людьми, как Ахмадиша, Зульфия, Халиль, Мисхат, Гаяров…

Сакманов выполнил просьбу старика, не прогнал из дома беспутного Гусмана, терпел его, скрипя зубами, даже признавал за хозяина дома. Но в доме этом навсегда погасли глаза балагура Ахмадиши, улыбка Хаернисы-апа, исчезла та особая аура, когда домашние понимали друг друга с полуслова.

Неуютно, холодно стало в огромном доме.

20

Придя в себя окончательно и отдохнув в лоне семьи, Мисхат обрёл способность проанализировать все свои оренбургские перипетии. Саит чувствовал, что парень что-то недоговаривает, скрывает. Видимо, Мисхат всё ещё не верил до конца в своё освобождение, боялся, что за ним приедут и снова «возьмут». Да, глубокую душевную травму получил Мисхат.

В основе оренбургской «одиссеи» Маликова лежал, казалось бы, обыкновенный жизненный конфликт, но в результате головотяпства и мздоимства он вылился в трагедию.

Послушав свою сестру, просившую привезти её семью из Ургенча, Маликов отправился в путь, что называется, с самыми благими намерениями, хотя в душе у него копошилось и желание «показать себя» перед родственниками: дескать, смотрите, кем стал Мисхат!

Маликов принял к сведению и совет сестры привезти машину досок, ибо этот товар в Ургенче пользуется огромным спросом. «Их продажей можно будет окупить всю дорогу, да ещё и останется», – писала сестра. «Что ж, деньги нам с Альфиёй не помешают», – рассудил Мисхат, забыв, что лёгкие деньги не раз были причиной разных бед и несчастий у многих людей.

Маликов купил доски, загрузил ими грузовик и выехал в путь. И зачем он так спешил? Ведь знал, что спешка до добра не доводит. Неприятности начались с того, что вместе с хорошими досками ему подсунули немало и гнилья. Потом подвёл шофёр КамАЗа Гамир, пришедший в день отъезда пьяным вдупель. Он не был в состоянии даже объясниться и извиниться. Пришлось Мисхату самому сесть за руль, предоставив Гамиру «право» отсыпаться. Тот отсыпался аж целых двенадцать часов, почти до самого Оренбурга.

Плохое начало вряд ли подразумевает благополучный конец. В этом Мисхат убедился на собственной шкуре. Проехав посты дотошных татарстанских гаишников и посты соседней области, он, в конце концов, «попался» на выезде из Оренбурга. Толстый, широкомордый сержант остановил машину и потребовал документы. Мисхат растолкал толком не проснувшегося шофёра, взял у него документы. Сержант представился:

– Постовой ГАИ, сержант Давлетгареев.

«Татарин или башкир? – подумал Мисхат. – Во всяком случае, вряд ли он станет приставать к соплеменнику».

– Документы в порядке, товарищ сержант. Еду в Ургенч, к сестре, – сказал он по-татарски.

Сержант сделал вид, что не понимает по-татарски, и приказал на «великом и могучем» языке пройти на пост ГАИ. В кабинет они вошли вдвоём, напарник сержанта остался на улице. Давлетгареев тщательно проверил документы.

– Та-ак, значит, доски купили в сельсовете деревни Кырындык? Интересно, откуда у них