Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

В сердце Мисхата уже началось вкрадываться недоброе предчувствие. Если гаишник не вернул ему документы сразу, значит, жди какого-то подвоха.

– Это их дела, откуда брать. Я лишь покупатель. Всё оформлено документально.

– Я не могу вас отпустить. Нужно пересчитать доски, проверить. Да и машина не на ваше имя записана.

– Пожалуйста, считайте. Если найдёте лишние доски, можете оставить себе, – ответил Мисхат, чувствуя, как нарождается в нём глухое раздражение против этого мордастого сержанта. – А шофёр в кабине, отдыхает. Если он нужен, позову.

– Мне десять досок оставите. Не мне самому, а госавтоин-спекции, – уже примирительным голосом попросил сержант.

– Берите сами, сколько нужно, – ответил на свою голову Маликов, с отвращением отворачиваясь от постового. – Они очень туго перевязаны железной проволокой.

– Нет, сам возьмёшь и дашь! – последовал приказ.

– Не получится! Вам нужно, вы и берите.

Глаза и даже оттопыренные уши сержанта налились кровью.

– Я вынужден препроводить вас в город. Дайте ваш паспорт.

Дрожа от обиды и гнева, Мисхат стал вытаскивать из брючного кармана бумажник, в котором лежал паспорт. Из открытого бумажника на стол посыпалась денежная «мелочь»: пятёрки, десятки. Вот, наконец, и паспорт. Только хотел Мисхат отдать сержанту паспорт, как тот вцепился в его правую руку. Опешивший Мисхат инстинктивно отпрянул, но тут же получил удар кулаком в грудь. Возмущённый, он даже не заметил, как попался на провокацию и ответил сержанту ударом в челюсть. Хотя в удар не была вложена вся сила Мисхата, тем не менее мордастый сержант покачнулся.

И тут в кабинет ворвался с улицы, словно ждал этого случая, второй милиционер, с ходу набросившись на Мисхата. Опомнившись, Маликов не сопротивлялся. Путь к сестре был заказан.

Приехала патрульная машина. Ослиноухий сержант предъявил выпавшие из бумажника Мисхата деньги:

– Он пытался мне взятку всучить! Вот его деньги! Пересчитайте, составьте протокол. Кроме того, он руку поднял на меня, представителя госавтоинспекции!

Конечно, никто не сомневался в «виновности» казанца. Тут же был заполнен «по всем правилам» протокол. Несмотря на то что Мисхат отказался подтвердить факт взятки, его повезли в город, в один из отделов милиции, и капитально «обработали». Надо сказать, работники правоохранительных органов «творчески» подошли к вопросу. Несчастного Мисхата заковали в наручники, подвесили к потолку и дубасили вчетвером до полного изнеможения. Кто – резиновой дубиной, кто – кулаком, кто – ногой, а кто и руки не жалел, отрабатывал приёмы карате. Били со знанием дела, по почкам, печени, селезёнке, не трогая лица: ведь подследственного предстояло показать начальству. Особенно изгалялся в битье тот самый ушастый «соплеменник» Давлегареев. Он бил Мисхата с особой злобой, остервенением, мстительным наслаждением. Нежная, упругая кожа Мисхата во многих местах покрылась синяками, кровоподтёками.

Он проснулся на каменном полу, не чувствуя ни ног, ни рук, только всё тело горело. Мозг не воспринимал действительность.

Как только он очнулся, палачи подсунули ему протокол для подписания. Получив отказ, они снова коршунами набросились на жертву. Мисхата пинали, истязали, с перерывами на «перекур», до тех пор, пока он, находясь в полубессознательном состоянии, как во сне, как в мираже, с усилием вывел на протоколе закорючку своей фамилии. Ему смертельно хотелось пить, но палачи, добившись своего, самым бессовестным образом обманули жертву и кинули его, умирающего от жажды, в тюремную камеру.

Мисхат снова потерял сознание. Он пришёл в себя от недостатка кислорода: камера битком была набита арестантами, как бочка селёдкой. Кто-то лежал на нарах, на полу, а кто-то топтался на холодном бетонном полу. Видя, что Мисхат очнулся, над ним склонился один старик. «Ну и отделали мальца, сволочи, – посетовал он, вливая ему в рот холодный чай из кружки. – Такого зверства я ещё не видел».

Сквозь пелену медленно возвращавшегося сознания Мисхат услышал тюремный разговор.

– За что его так отмутозили?

– На обычного вора не похож. Лицо интеллигентное.

– Может, за изнасилование?

– Наверное, милиционерам перечил.

– Взятку маленькую дал.

– Посмотрите у него в карманах: деньги есть?

Свой бумажник Мисхат успел кинуть шофёру. В карманах брюк нашлась лишь мелочь, которую тут же отдали «пахану» камеры.

На другой день Мисхат уже был в состоянии рассказать свою историю. Его случай не отличался оригинальностью, да и сам он, будучи без денег, без родных в Оренбурге, не вызывал никакого интереса. Его можно было разве что пожалеть. И на том спасибо: хоть не тронули, не издевались, оставили его в покое. Видимо, действительно пожалели.

В первую неделю его никуда не вызывали, никто им не интересовался, словно его вообще не существовало. Лишь дважды в день приносили поесть. Утром – два куска чёрного хлеба, каша без масла, чаеобразная жидкость. В обед давали овсяную баланду, сдобренную кусочком испорченного маргарина, тёплую воду с картофелинами, солёную капусту или какое-то непонятное месиво под названием «каша». Молодой, выздоравливающий организм Мисхата требовал много пищи, но его желудок, привыкший к казанским разносолам, не принимал грубой тюремной кормёжки. Сердобольный старик помог Мисхату отправить на волю записку к жене. Отрезвевший шофёр Гамир тоже несколько дней провалялся в СИЗО и отведал ментовских «гостинцев». Наконец, с него содрали штраф, а самого отпустили восвояси. Так записка Мисхата и попала в руки жены.

Маликова вызвали к районному прокурору. На двери висела табличка: «Хасаншин Марат Харитонович». Глупая надежда вновь посетила Мисхата: «Не все же татары бесчувственны, как тот Давлетгареев. Может, этот Хасаншин со странным отчеством поймёт его?»

Прокурор приказал двум охранникам выйти в коридор, а затем вонзился тяжёлыми глазами в измученное лицо арестанта.

– Так… Так-та-ак… Кто это у нас?.. Маликов… Ты что же, думал, взятка тебе поможет? Наши гаишники не такие. Осечка вышла, дорогой. Кстати, какую сумму ты предлагал?

Не ожидавший такого резкого разговора, Мисхат растерялся, не зная, что сказать. Он ждал расспросов о Казани, его работе, семье и так далее. Ожидал сочувственного вопроса о постигшей его беде, наконец, какого-то взаимопонимания. Ведь перед ним всё же сидел не какой-то там сержант паршивый… Но, увы… Надежда юношей питает.

Мисхат попробовал объясниться в очередной раз, по-татарски:

– Нет, абый, я ничего не предлагал. Всё это неправда.

– Никакой я тебе не абый. Тамбовский волк тебе абый. Перед тобой сидит государственный прокурор Российской Федерации.

Нежелание прокурора разговаривать на родном языке разрушило в Мисхате последние надежды на взаимопонимание. Более того, когда арестант начал лепетать оправдания на родном языке, прокурор инстинктивно оглядывался: уж не слышит ли кто его «варварский» язык? В кабинете прокурора должны изъясняться только на государственном языке России. И вообще, прокурор терпеть не мог «кучку татар», кричащих о суверенитете и возрождении. До революции было