Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Акбулатова привёл в себя настойчивый, требовательный стук. «Кто это стучится ко мне? Кто так добивается? Кому я нужен?» – тяжело вздохнул он и, окончательно придя в себя, понял, что это напряжённо стучит измученное, натруженное пытками сердце Андрея.

– Лучше бы пасть нам на поле боя… Несчастливые мы с тобой солдаты, Андрей, – едва слышно, но уже в полном сознании прошептал он.

Тяжело было слышать эти слова Верещагину. И он возразил:

– Зато никто не скажет про нас, что мы были плохими солдатами. А сейчас?.. Что ж, и сейчас мы сумеем встретить свою последнюю минуту, не запятнав чести советского воина.

Акбулатов долго смотрел на узкую солнечную, ослепительно золотую полоску, заглянувшую в яму. Она казалась ему лучом самой жизни… далёким приветом от Нади. Но вот, видимо, тучи заволокли солнце, и золотая полоска исчезла.

– Что ж, смерть так смерть, – произнёс он, когда в яме опять стало темно. – Не скрою… тяжело уходить из жизни, оставлять любимую… горько ей будет… оставлять друзей. Так хочется дожить до победы, вернуться на завод, всласть наработаться там, как работали до войны…

А хороша будет жизнь, Андрей, когда на земле не останется ни одного фашиста. Знай трудись, изобретай, пускай на полный ход все твои замыслы, какие есть у тебя.

– Да, не будь проклятых фашистов, не сидели бы мы с тобой в этой яме, а делали бы каждый своё дело – на радость себе и всем добрым людям. Но уж раз фашизм зародился, сам он не уйдёт. Выпалывать с корнем этот опасный сорняк, который глушит всё чистое и живое, – кровное дело всех честных людей. Мы с тобой тоже потрудились над этим немало. Если и суждено нам погибнуть, так не зря гибнем.

Наверху раздались шаги. Двое солдат, разбросав ногами жерди и хворост, прикрывавшие яму, спустили вниз длинную лестницу. Тот, что был постарше, махнув на себя рукой, визгливо выкрикнул по-немецки:

– Один – наверх! Живо!

Верещагин и Акбулатов, подняв головы, с нескрываемой ненавистью смотрели на гитлеровцев. Наглость этих любителей курятины и чужого «жизненного пространства» сквозила даже в том, как они стояли у края ямы – подбоченившись и широко расставив обутые в тяжёлые кованые ботинки ноги.

– Прощай, – сказал Верещагин, обняв Ильяса, и направился к лестнице.

– Найн, найн! – закричал гитлеровец и дулом автомата указал на Акбулатова.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ильяса, когда он поднимался по ступенькам лестницы, хотя малейшее движение вызывало у него нестерпимую боль во всём теле.

– Держись! – крикнул ему вслед Верещагин.

Акбулатов уже был у самого края ямы. Он медленно повернул голову и, глядя в самые глаза товарища, сказал:

– Можешь не сомневаться во мне, Андрей…

Акбулатова повели по узкой тропинке в лес. После сырости, холода и тьмы ямы лес показался ему особенно прекрасным. Над головой с весёлой деловитостью чирикали птички. Кроны деревьев чуть покачивались. Солнце, пробиваясь сквозь листву колышущихся на лёгком ветерке ветвей, рассыпалось по земле золотыми кружочками. Проходя по мосту, перекинутому через мелкую речушку, Акбулатов на мгновение задержался. Речушка напомнила чем-то ту, где в детстве Ильяс, смастерив из рубашки нечто вроде сачка, ловил рыбу.

Ильяса привели на небольшую, окружённую тёмно-зелёными елями поляну. В стороне горел костёр, рядом стояла бочка из-под керосина. Под самой разлапистой елью он увидел стол, за которым подчёркнуто надменно сидел офицер-эсэсовец. Пенсне сильно сжимало переносицу его тонкого, хищного носа. Над ним заискивающе склонился широкоплечий финский офицер. В заложенных за спину руках он прятал горящую трубку, не решаясь, по-видимому, курить в присутствии большого начальства.

«Сегодня финны поручили допрос своим хозяевам», – подумал Акбулатов. А вчера его допрашивал тот самый финский офицер, что стоял сейчас позади немца.

Эсэсовец дробно постучал костлявым пальцем по столу и заговорил на ломаном русском языке:

– Вы убиваль наш офицер. Вы сообщаль сведения о наших свой командование. Всё это известно нам. Если вы хочет жить, отвечать на два мои вопрос. Первый: из какой часть есть ти? Второй: какие ваш новый часть подошёль и где они концентрироваться?

Ни слова в ответ. Подняв обмотанную окровавленной тряпкой голову, Акбулатов смотрел на медленно плывущие на юго-восток тучи. «Счастливые! Они свободны. Не зная препятствий, плывут себе в сторону родины». Теперь Ильяс уже не сомневался, что ему не уйти живым с этой мрачной поляны, что пришли его последние минуты. Но он был твёрд. Собрав последние силы, он думал лишь об одном – чтобы не уронить достоинства советского человека.

Побагровев, корчась от злости, эсэсовец что-то орал, временами нелепо взвизгивая и яростно стуча кулаками о стол. Но Акбулатов даже не слушал его. К чему?..

Вдруг сквозь крик эсэсовца Ильяс услышал почти над самым своим ухом нежное щебетанье. Он повернул голову и увидел качавшуюся на ветке быстроглазую желтовато-зелёную пичужку. Чем-то тёплым, будто материнской лаской, повеяло от неё. В песнях и сказках родного Ильясу народа говорится: когда человек попадает в беду, его последний привет родным и любимой часто передают птицы.

«И ты, кошчыгым[25], передай последний салям от меня моей Надюше, моей Казани, всем моим друзьям. Скажи им – я умираю честно», – не сводя глаз с пичужки, думал Ильяс.

Будто услышав его мысли, птичка вдруг снялась с ветки и полетела. Ильяс проводил её долгим взглядом и, как бы очнувшись, огляделся по сторонам. Сумрачные ели, словно потемнев от горя, застыли в полном оцепенении.

«Хоть бы Андрей остался жив», – мелькнуло в сознании Ильяса. Ему захотелось ещё раз взглянуть на своего друга. Нет!.. Лучше не надо. Пусть не увидит он этой чёрной поляны. Пусть не надрывает своего сердца его, Ильяса, гибелью.

…Когда конвоиры привели Андрея Верещагина, скрутив ему предварительно руки верёвкой, на поляну, Акбулатов стоял в бочке, укреплённой над полыхающим костром. Верещагин не сразу поверил своим глазам. Солдаты подбросили в костёр сухого хвороста. Сильное пламя лизнуло бочку, из неё стал подниматься пар. А эсэсовец ходил вокруг, злорадно потирая руки и выкрикивая ругательства.

Верещагин рванулся было вперёд. Но его держали крепко. Акбулатов видел его.

– Прощай, Андрей! – крикнул всё больше охватываемый паром Ильяс. Потом он повернул перекошенное от нестерпимых мук лицо к врагам: – Палачи! Убийцы! Народ не забудет ваших чёрных дел!.. Всё равно не заставите встать на колени. Нет!

Пламя вокруг бочки бушевало всё сильнее. Акбулатов забился от страшных ожогов. Сознание его мутилось.

И всё же, собрав последние силы, он выкрикнул:

– Да здравствует Советский Союз! Да здра…

Верещагин вне себя ещё раз рванулся вперёд. Ногами и головой он бил