Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Высоту окутало чёрным густым дымом. Вздымались столбы земли, с треском и гулом взлетали и падали сосны. Когда артиллерия смолкла, на высоте сначала не заметно было никакого движения. Но вот немного спустя в одном месте зашевелилась земля. Поднялась большая спина Верещагина. Он встал и, выплюнув изо рта набившийся песок, хрипло крикнул:

– Есть живые?

Рядом с ним начал подниматься ещё один холмик. Это был Ильяс Акбулатов. Верещагин помог ему выкарабкаться из-под земли и камней.

Остальные не поднялись. На этот раз атакующих финнов встретили только два автомата. Потом смолкли и они…

8

В день операции Галима Мунира уезжала на всеармейское совещание медработников. А когда она под вечер вернулась к себе, Лиза невзначай рассказала ей, что Александр Юрьевич сделал операцию молодому лейтенанту и что главврач высказал сомнение: как бы не пришлось ампутировать руку. Лизе было невдомёк, что она сообщила Мунире очень тяжёлую для неё весть.

– Как фамилия раненого? – спросила Мунира, ничего не подозревая.

– Не запомнила… Чудная фамилия… Хотите, я сейчас узнаю…

Лиза и разговаривала по-детски торопливо, и в походке её было что-то детское – она словно летала, широко помахивая руками и с утра до вечера мурлыча свой любимый «Синий платочек». Что-то в этой юной девушке напоминало Лялю, – может, поэтому она пришлась Мунире по душе с первого же дня.

– Урманов, Мария Мансуровна, – беззаботно на бегу сообщила Лиза.

– Урманов?..

Мунира пошатнулась, закрыв одной рукой глаза, а другой ища опоры.

– Ой, что это вы, Мария Мансуровна? – обняла её Лиза.

– Где он лежит? Проводи меня к нему, Лиза.

В длинной землянке, скупо освещённой маленькими окнами, Лиза показала на ближнюю койку.

– Вот, – и остановилась, приложив палец к губам.

Мунира, всматриваясь в лицо Галима, словно в забытьи шептала:

– Галим… Галим…

Но Урманов крепко спал.

Обойдя больных, она снова поспешила к Галиму. Он всё ещё спал, тихонько постанывая во сне. Мунира присела у койки, всматриваясь в его осунувшееся лицо. Здесь, здесь её любимый…

Она нежно коснулась рукой волос Галима. Он наконец открыл глаза.

– Разве можно так долго спать, Галим! – сказала Мунира с шутливым упрёком. – Как ты себя чувствуешь?

Галим смотрел, словно не узнавая её. Всё в этом родном облике напоминало ту самую Муниру, с которой он любовался рассветом над Кабаном. Однако острый взгляд Галима с болью заметил морщинки у глаз и висков, заметил и шрам на подбородке. Сердце его забилось сильнее, и по телу пробежала горячая волна. Он поднялся и, потянувшись к ней здоровой рукой, воскликнул:

– Мунира!

Мунира, взяв его за плечи, мягко уложила на подушку.

– Галим, не волнуйся, нельзя…

Но он уже крепко держал её за руку.

– Как я боялся, что не встречу тебя…

Мунира поправила волосы, упавшие ему на лоб.

– Мне тоже иногда так казалось. Но я всё-таки надеялась, что мы встретимся.

– Ты очень изменилась, Мунира.

– Да, волосы… Их сняли в госпитале. Я два дня плакала, когда пришла в себя. Но они скоро вырастут.

– Нет, не о волосах…

– О шраме? – краснея, спросила Мунира.

Галим покачал головой.

Тогда Мунира наклонилась ближе и прошептала так, чтобы услышал только он:

– Для тебя я нисколько не изменилась.

Галим поднёс её руку к губам и так же тихо шепнул:

– Дорогая моя…

В двух этих словах заключалось всё: и тоска, жившая в нём все четыре года, и любовь, и радость встречи.

– Я верила в наше счастье, – сказала Мунира, гладя его горячий лоб.

Галим не отрываясь наблюдал за Мунирой, когда она обходила больных. Ему было приятно видеть, как она ласково относится к раненым бойцам, как внимательно выслушивает их жалобы. Он находил нескончаемую прелесть в её улыбке, в каждом движении.

Мунира опять сидела у койки Галима, а он, не отрывая от неё горящих лихорадочным огнём глаз, говорил что-то нежное, когда в палату вбежала, нет, влетела, как мотылёк, Лиза.

– Мария Мансуровна, вас просят два бойца.

– Кто такие?

– Не знаю, стоят у входа.

Мунира ещё раз с любовью взглянула на Галима и пошла к двери.

– Мунира, если случайно они ко мне, пусти, очень прошу, – сказал он.

Бойцы пришли действительно к Урманову.

– Разрешите узнать о состоянии здоровья лейтенанта Урманова, товарищ военврач, – сказал один из них, не скрывая тревоги. – Я его боец, парторг Шумилин. А это Березин – наш санитар.

– Не волнуйтесь, товарищи. Здоровье лейтенанта Урманова улучшается, – сказала Мунира.

– Вчера нас напугали, будто у него началось заражение крови. Значит, ему лучше, товарищ военврач? – облегчённо вздохнул Березин.

– А вы не отправите его в тыл? – добавил Шумилин.

– Нет, нет, скоро снова будет у вас.

– Вот за это большое спасибо, товарищ военврач. Можно повидаться-то с ним? Мы тут блинчиков привезли. Наш повар специально стряпал.

Мунира улыбнулась:

– Он здесь не голодает. Можно было бы и без блинчиков. Ну, проходите, только на десять минут.

Пока их вели в землянку, Шумилин даже успел шепнуть Березину:

– Вот какие бывают ласковые медработники, а ты у нас как медведь.

Галим тепло поздоровался с ними и сразу спросил о Верещагине.

– Не отвечает на наши позывные, – вздохнул Шумилин. – Что-то, видно, случилось.

Десять минут пролетели быстро. Правда, разведчики по истечении срока посидели ещё с четверть часа, но разве обо всём переговоришь? И только когда Лиза напомнила, что время давно истекло, они неохотно поднялись.

– Через несколько дней вернусь, – сказал Галим, пожимая им руки.

9

Солнечный луч, не шире лезвия клинка, осветил избитое, в ссадинах и кровоподтёках, лицо человека, бесформенной массой громоздившегося в углу глубокой сырой ямы. Чуть подальше, у стены, выделялось в почти ночном сумраке ямы ещё одно чёрное пятно.

Вдруг человек зашевелился. Солнечный луч, пробежав по запёкшимся губам и окровавленному подбородку, скользнул на широкую грудь, осветив вытатуированного на ней беркута с распростёртыми крыльями. Упёршись в земляную стену, человек попробовал встать на ноги. Но сырая земля не выдержала тяжести тела, осыпалась, и человек тяжело рухнул на дно ямы.

Послышался всплеск воды. Немного погодя в углу снова началось движение. С трудом, словно поднимая на плечах гружёную телегу, человек встал сначала на четвереньки, потом, передохнув, на колени.

Это был Андрей Верещагин. Рядом с ним, у стены, разметавшись, с неловко повёрнутой головой, лежал Ильяс Акбулатов. Из-под сбитой повязки на лбу сочилась кровь. Еле шевеля губами, старший сержант быстро бормотал что-то на родном языке – явно бредил.

– Ильяс, друг, опомнись… Потерпи, дорогой. Не сдавай, – прошептал Андрей и, осторожно приподняв голову