Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Мунира, в белоснежной, подобранной за уши косынке и с марлевой повязкой, оставлявшей открытыми только глаза, работала молча и стремительно.

Галим заметил её нахмуренные брови, когда сестра замешкалась, и внимательный, полный сочувствия взгляд. «Жалеет раненого», – подумал Галим, и ему невыносимо тяжело стало смотреть на человеческие страдания.

Он покинул землянку и сразу оказался в прохладном, пахнущем терпким смоляным настоем бору. Тишина, прерываемая лишь шмелиным жужжанием, успокаивала его. Он сел на пенёк, и мысли его вернулись к Мунире.

Сегодня ему довелось увидеть Муниру за работой, и он был поражен её спокойствием, выдержкой. Какая нужна сила воли, какие нервы надо иметь врачу, чтобы помочь человеку на войне… Мунира уже не та девушка с длинными косами, с которой Галим лет пять назад взлетал на качелях в казанском парке. А он, нечего греха таить, до сих пор больше представлял её себе именно такой: смеющейся, пылкой, беспечной… Та Мунира была, пожалуй, проще, яснее, понятнее, но той Муниры уже нет. Есть другая – суровая, похудевшая Мунира, со сложными, более зрелыми чувствами. И может ли он уверенно сказать, что понимает её сейчас? А что, если между ними только остатки прежней, первой любви? И в ту же секунду эта мысль показалась Галиму уж слишком неправдоподобной, вздорной. Сомневаться в её любви после столь долгих и мучительных испытаний – не кощунство ли это со стороны Галима? Он и не сомневается, он только спрашивает себя: достоин ли он, собственно, большой любви Муниры? И потом… Ещё что-то, какая-то заноза есть в самом затаённом уголке сердца. Что? Ревность? Почему бы нет? Галим не мог так просто забыть и вычеркнуть Кашифа. Галиму всегда бывало не по себе, когда долговязая тень этого человека выплывала из сумрака прошлого и назойливо маячила в памяти.

В землянку он возвращался в тягостном раздумье и не сразу заметил впереди на тропинке освободившуюся после операции Муниру. Она была без халата и с открытой головой.

– Галим, почему такой невесёлый?

Он поднял голову и посмотрел в её открытые, вопрошавшие глаза. Разве можно было от неё что-нибудь утаить? Он едва совладал с искушением тут же поделиться с ней всеми своими думами, но было, пожалуй, неудобно стоять им в лесу на виду у всех. Они медленно повернули к медсанбату. Всё-таки Мунира по пути успела выведать, почему у Галима испортилось настроение.

– Не ждала я от тебя, – обиженно произнесла она по-татарски.

Они подходили уже к землянке.

Мунира с отчуждённым лицом рассказала, что Кашиф окончил жизнь позорно. Он уехал на фронт – конечно, не по своему желанию. И когда он, подлец, поднял руки перед врагом, его пристрелили свои же.

На короткое мгновение Галим перенёсся в далёкий 1941 год, когда они, семеро моряков с погибшей лодки, пройдя через Норвегию и северную Финляндию, двигались на соединение со своими частями. Ему вспомнился невзрачный человек с чайником, которого он застрелил при попытке перебежать к гитлеровцам.

– Презренные трусы всегда так кончают… – И Урманов закурил папиросу, рассеивая дым рукой, как будто отгоняя прочь все прежние сомнения.

– Ну, ещё что у тебя на душе? Выкладывай уж всё, – сказала Мунира. – Горькое лучше сразу выпить, чем цедить по капельке.

Галим откровенно признался во всём, что его мучило в эти годы их разлуки. Мунира положила ему руку на плечо и с улыбкой сказала:

– Сколько же чёрных сомнений было у тебя на душе, Галим! Хорошо, что ты сбросил с себя наконец этот груз…

В этот вечер Мунира позвала Галима в свою землянку. Впервые он побывал в её светлой и довольно уютной, с двумя походными кроватями и маленьким столиком, комнатке, с портретами на стене, с марлевой занавеской и полевыми цветами в снарядной гильзе.

Соседка Муниры, тоже врач, дежурила. Они сидели вдвоём и перебирали в памяти дни школьной юности, своих потерянных друзей.

Совсем недавно, выдавая нашивки раненым, Мунира разговорилась со связистом Шагиевым, который служил в одном батальоне с Лялей на Волхове. Во время прорыва блокады Ляля пропала без вести, её не нашли ни среди раненых, ни среди погибших.

Это известие потрясло Галима до глубины души. Он так разыскивал Лялю на Волхове, но безуспешно. Оказывается, они были почти рядом, а вот встретиться не пришлось. Так же разминулся он тогда и с Мунирой.

– Как-то не верится, что после войны вернёмся в Казань и больше никогда не увидим ни Хаджар, ни Ляли, – горестно вздохнула Мунира. – Сердце щемит, когда вспомнишь, как мы втроём ходили с песнями по берегу Кабана, как катались на лодке. Каждая улица будет напоминать о них…

Прошло ещё несколько дней. Многие раненые, лежавшие в медсанбате, выписались. Вскоре и Казарьяна перевели в тыл. Галим одиноко бродил по просторной палате-землянке. Ему не терпелось поскорее вернуться в свою роту. Рука уже почти зажила. Вчера в лесу он сделал два выстрела, и обе пули попали в цель. Приходил Шумилин, рассказал о больших приготовлениях в дивизии. В медсанбате плотнее ставили койки, приезжали какие-то комиссии. Пригнали много крытых автомашин.

Весь день лил дождь. Галим томился в одиночестве. Мунира ушла в подразделения проводить занятия с санитарами. Вернувшись уже вечером, она сняла мокрый плащ и направилась к Галиму.

– Скучаешь?

На её волосах, на раскрасневшемся от быстрой ходьбы лице блестели мелкие капельки дождя.

– Нет ничего хуже скуки от безделья! – Галим просительно взял её за локоть.

Мунира ласково сказала, что утром ещё раз посмотрит руку и, может, выпишет его.

Галим привлёк её к себе. Мунира доверчиво прижалась к нему головой. Галим поцеловал её мокрые волосы. Не поднимая глаз, Мунира погладила своей влажной рукой жёсткую щёку Галима…

Выписавшись из медсанбата и простившись с Мунирой, Урманов вышел на большак, ведущий к переднему краю. Ещё недавно совсем глухая, дорога в лесу теперь кишмя кишела народом. Беспрерывным потоком двигались колонны автомашин, замаскированные молодыми ёлками и берёзовыми ветками. Они сворачивали куда-то вправо и влево, где раньше и дорог-то не было. Шла артиллерия, катили самоходки, двигались замаскированные зеленью танки. Сновали «виллисы», мчались амфибии. А по обеим сторонам шагали пехотинцы, молодые загорелые ребята, с гвардейскими значками на груди. Сразу было видно, что хотя они и не здешние, но чувствуют себя уверенно на своей земле.

– Вот они, знаменитые карельские леса! А воздух-то какой! Прямо будто на курорте, – сказал кто-то из гвардейцев.

«Значит, скоро, скоро», – подумал Урманов и, шагая всё