Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Ильяс! Ильяс, прощай, друг!.. – надрывался он, всем корпусом подавшись к осевшему на дно Ильясу.

Растерявшись на минуту, гитлеровцы, как свора собак, набросились на Верещагина. От боли за друга, от ярости к врагам он отбивался так отчаянно, что враги под его ударами отлетали, будто резиновые мячи. Но пришёл конец и его богатырским силам. Солдатам удалось повалить Верещагина. Обозлённые, они принялись бить его всем, что попадало под руку. Эсэсовец выхватил было парабеллум, но, видимо надумав что-то более страшное, заорал на солдат:

– На цепь, на цепь его! Он бешеный!

Верещагина втолкнули в низенькую, похожую на медвежью берлогу землянку и надели на его правую руку цепь. Другой конец цепи был накрепко заделан в стене.

– Здесь не будешь драться, рус! – прохрипел гитлеровец, щёлкнув замком наручника. – Здесь тебя крысы сожрать. Понимаешь? – Он пнул Верещагина ногой и зашипел, будто змея: – Подыхай! Ауфвидерзеен.

Верещагин остался один. Он не чувствовал ни боли, ни страха. После смерти Акбулатова ничто ему не было страшно. Он словно окаменел, только небольшие, сейчас и вовсе запавшие глаза его сверкали страшным огнём ненависти. Сердце его рвали навсегда, казалось, застывшие в ушах последние стоны друга.

…Андрей очнулся от крысиного визга. Чёрные, отвратительные, копошились они у его ног. Верещагин пошевелил ногами, загромыхал цепью. Крысы метнулись по разным углам. Но через минуту снова появились, блестя из темноты немигающими, нахальными глазками. Видать, они сожрали здесь не одного человека. Только теперь Верещагин ощутил тошнотный трупный запах.

Времени, видно, прошло порядочно. Полоски лунного света струились из щелей двери, – значит, наступила уже ночь. Но почему же его не таскали сегодня на допрос? Или придумывают такие пытки, которые могли бы заставить запросить пощады? Что ж! Пусть ещё раз своими глазами увидят, как сохраняет советский солдат верность своей присяге, верность родине.

Теперь из них, подводников с «Малютки», в живых останется один Урманов да, возможно, лейтенант Краснов и мичман Шалденко. Где они?.. Они и представить не могут, что переживает сейчас их боевой товарищ Андрей Верещагин. Ему вспомнился командир «Малютки» капитан-лейтенант Шаховский. Вспомнился день, когда они держались только вдвоём с ним, а вся команда свалилась с ног, – и Верещагин встрепенулся. А почему это он сейчас размяк?.. Какое право имеет он сидеть тут сложа руки и ждать смерти, пока есть хоть малейшая возможность действовать?

«Умереть-то всегда успею», – подумал он и, ухватившись свободной рукой за ржавую цепь, с силой дёрнул её. Она только зазвенела.

Не так-то легко что-нибудь предпринять в этом положении!

Андрею очень хотелось узнать, что творится за дверью землянки, стоит ли там часовой. Но ему ничего не было видно. Напрягая слух, он долго прислушивался. Кроме писка крыс – ни звука.

Посидев ещё минуту настороже, Верещагин обеими руками стал выкручивать цепь; его мощные мускулы напряглись до предела. Но цепь не поддавалась. Обессиленный, тяжело дыша, он прислонился к сырой стене землянки.

Как только Андрей перестал двигаться, зашевелились крысы. Снова засветились нахальными огоньками их хищные глазки. «Что делать?..»

Летняя ночь в Карелии коротка; в сущности, её вроде даже и не бывает, так только, стемнеет немного, будто в сумерки. Но сон всё-таки своё берёт. И если за дверью есть часовой, он, наверно, клюёт носом.

Верещагин снова начал крутить цепь. Наконец звенья начали понемногу выгибаться. И вот одно из них не выдержало и лопнуло.

Верещагин снова прислонился к сырой стене землянки. Почуявшее свободу сердце стучало часто, до боли сильно. Андрей подождал минуту, пока оно успокоится, затем осторожно накрутил цепь на руку, а конец крепко зажал в кулаке. Приподнявшись, он на корточках, с помощью свободной руки, подкрался к двери и посмотрел в щель. Перед дверью – никого. Не слышно и шагов часового.

Дверь поддалась быстро – доски были гнилые. Верещагин высунул из своей берлоги сначала только голову. Оглянулся. Обняв винтовку, часовой сидел метрах в десяти. Он, как видно, крепко спал, до Андрея донеслось похрапывание.

Вокруг всё было объято тишиной. Сумрачные ели стояли не шелохнувшись, будто прислушивались вместе с Андреем.

Верещагин ползком добрался до спящего часового и, не выпуская из пальцев цепи, сдавил ему горло своими могучими руками. Прихватив с собой винтовку, он быстрой тенью метнулся в спасительный лес…

10

В медсанбате Галим лежал рядом с большеглазым брюнетом бойцом Казарьяном, раненным в нижнюю челюсть. Он с трудом разговаривал, зато мог целыми днями играть в шахматы и на ночь оставлял их у себя под подушкой.

– Лей… тенант, да… вай… те по од… ной пар… тии в игру древ… них муд… рецов… – мучился Казарьян над каждым словом и сразу же начинал расставлять фигуры.

Галим играл неровно: то с увлечением – и тогда быстро побеждал Казарьяна, то бывал невнимателен и на пятом ходу проигрывал партию. В обоих случаях Казарьян порывался что-то сказать, но его забинтованный подбородок мешал партнёру разобрать, что он говорит.

Галим иронически улыбался, вспоминая своё увлечение шахматами в школьные годы, когда он, забыв про уроки, общественную работу и даже про сон и еду, носился как угорелый по городу, чтобы поспеть к сеансам одновременной игры с заезжим мастером. В своё время товарищи справедливо раскритиковали его на комсомольском собрании. Дело прошлое, от того мальчишеского наивного увлечения всё-таки осталось в памяти Галима и что-то неповторимо хорошее. Поэтому ему было одновременно и приятно и немного смешно смотреть на горячившегося Казарьяна, переживавшего каждую проигранную им партию.

Первые несколько дней в медсанбате, в четырёх-пяти километрах от передовой, Галим, хоть и привыкший к тяжёлому труду воина, жил в странном отдалении от войны, почти в нереально счастливом мире взглядов, улыбок и слов Муниры, которую он не переставал чувствовать возле себя даже в те долгие часы, когда она вынуждена была покидать его для других раненых.

Если бы прибывшие из роты разведчики не сообщили ему, что Верещагин перестал отвечать на позывные и что самолёты не нашли его группу, он ещё некоторое время продолжал бы оставаться в чудесном мире любви и радости. Но это сообщение вернуло его к суровой действительности, и расслабленный жгут его нервов снова напрягся. В новом свете увидел он и Муниру, оценил её как врача.

Как-то Галим был разбужен доносившимися из операционной хриплыми криками, не прекращающимися ни на минуту.

– Бойца привезли, на мине подорвался, – сказал сосед по койке.

Галим не мог спокойно лежать и прошёл в отделение, где больные обычно раздевались в ожидании своей очереди. Сейчас здесь никого не было. Дверь в операционную была закрыта