Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

рот. Вот почему, – Галяви поднял указательный палец, – когда зеваешь, обязательно закрывай рот рукой! Если маленький шайтанчик проник в рот, человеку уже каюк. Он мутит, мутит его, пока человек сам не превратится в шайтана. По-моему, Дудин, – заключил Галяви, – и у того министра, когда он зевал, не было привычки закрывать рот рукой – и не один шайтанчик попал к нему в душу.

– Ох и язык у тебя, Галяви! – подал реплику Прокофьев. – Живи ты где-нибудь в капиталистической стране, тебя повесили бы на первом попавшемся столбе.

– Руки коротки! – отрезал Джаббаров и, приподнявшись, стал смотреть в сторону Свири.

С комсомольского собрания вернулся младший сержант Касаткин. Он попросил у лейтенанта разрешения провести небольшую беседу с бойцами.

– Давай, давай, агитатор, садись в серёдку, вот здесь, чтобы все слышали, – предложил кто-то, уступая Касаткину место на трухлявом пеньке.

Касаткин вытащил из кармана давно знакомый бойцам блокнотик и обвёл всех своими серыми мягкими глазами. Он мог на память цитировать и Пушкина, и Горького, и Маяковского. Но больше всего он любил строить свои беседы на местном материале, считая его более доходчивым.

– Товарищи, – сказал он ровным, приятным голосом, – во вчерашнем номере газеты «Ватан учун сугышка»[26] на татарском языке напечатано письмо отца нашего ефрейтора Галяви Джаббарова…

Бойцы с явным интересом повернули головы в сторону, где устроился, как именинник, Галяви Джаббаров. Вчера он показывал всем газету, и радости его не было конца. Кроме письма была напечатана семейная фотография: его отец, в чёрной тюбетейке, мать, в белом, повязанном по-татарски платке, и младшая сестрёнка. Это письмо и карточку Галяви получил ещё месяц назад. В те дни к ним приходил корреспондент из газеты. Он заинтересовался письмом, переписал его, а фото переснял и уехал. Галяви так и не понял, что тот хочет сделать с письмом его отца. Таких писем на фронт идут миллионы, – разве они интересны для других? Когда же он показал уже напечатанное в газете письмо отца Касаткину, тот живо заинтересовался.

– Переведи-ка на русский язык… Замечательное письмо! – заметил Касаткин, когда Галяви закончил перевод. – Такое письмо имеет общественное значение. Правильно сделали, что напечатали. И мы прочтём его по-русски нашим бойцам.

Письмо начиналось традиционными словами: «Хат башы – яз каршы» – «Мы пишем тебе и ждём твоего ответа». А в четырёх уголках вкось были написаны четверостишия, в которых выражались любовь, пожелание быть здоровым и сожаление, что это письмо счастливее тех, кто его пишет, потому что оно увидит адресата. Дальше передавались поклоны отдельно от каждого члена семьи, поклоны по числу звёзд на небе, по числу листьев в лесу. После этого шло подробное описание колхозных дел – как, не жалея своих сил, они работают в колхозе, чтобы обеспечить Красную Армию хлебом. В конце отец обращался к сыну-солдату. Это место Касаткин прочитал дважды.

– «…Сын мой, ты пишешь, что был ранен. Батыр без ран – разве батыр? Ты пишешь, сын мой, что снова вернулся в свою часть, к своим друзьям. Очень рад. Человеку легче среди друзей. Ты сообщаешь, сын мой, что у тебя друзья русские, украинцы, карелы и сыны других народов. Всегда слушай старших товарищей и не отрывайся от них. Один прутик может сломать и ребёнок. Но связанные вместе прутья кто сломает? Узел, сын мой, не завязывается и не развязывается одной рукой. Ты пишешь, сын мой, что вы воюете против немецких и против финских фашистов. Что белая собака, что чёрная – всё собака. Так бейте беспощадно тех и других, чтобы искоренить навсегда это поганое фашистское семя. Фашисты хуже чумы. Они могут, если их не одолеть, загубить весь мир.

Сын мой, будь смелым в бою и воюй с оглядкой. Не забудь – у врага четыре глаза. Если тебе, сын мой, придётся туго, помни слова нашего народа: «Даже если твой рот полон крови, и тогда не подавай вида врагу».

Касаткин закончил читать.

Урманов тихо зашагал в другой конец траншеи. Солнце уже взошло, над Свирью рассеивался лёгкий ночной туман. Издалека наплывал всё усиливающийся гул, и вскоре над головой пролетели, ревя моторами, наши бомбардировщики, штурмовики, истребители. Немного спустя северный берег Свири окутало чёрным дымом, и в воздух полетели вперемешку с дымом и комьями земли массивные обломки финских укреплений.

– Началось! Началось! – восклицал Галим, обняв за плечи откуда-то взявшегося санитара Березина.

Березин протянул ему листок бумаги.

– Что такое?

Санитар закричал ему в ухо:

– Военврач дала.

Урманов жадно пробежал записку:

«Галим! В эту грозную и торжественную минуту хочется мне быть рядом с тобой. Вы первыми переправляетесь через Свирь. Я беспокоюсь за тебя и горжусь тобой. Будь невредим, милый.

Мунира».

У него даже дух захватило. Он глядел на кипевший от артиллерийских разрывов противоположный берег Свири, и в нём крепла уверенность, что он войдёт в этот огненный ад без колебания и останется жив.

Поцеловав записку Муниры, он спрятал её в нагрудный карман и побежал к своим бойцам.

11

Не успел отгреметь гул тысячи орудий, «катюш» и миномётов, от которых сотрясалась земля, как в воздухе вновь показались сотни самолётов. Они шли волна за волной, и от невиданных бомбовых ударов вражеский берег словно поднялся на дыбы. Одновременно танки и самоходные орудия, выйдя из укрытий, подошли вплотную к берегу и тоже открыли ураганный огонь по неподавленным огневым точкам белофиннов.

Финны растерялись перед этой стремительной и внезапной силой, которая заставляла взлетать в воздух железобетонные, строившиеся годами и обошедшиеся в миллионные суммы укрепления. Они сидели в своих подземных казематах, оглушённые, растерянные. Вокруг всё трещало и рушилось. Ни железо, ни бетон не в состоянии были выдержать мощный огонь советской артиллерии.

Настал самый решительный и трудный момент – форсирование Свири. Горячий, подтянутый Ростов – теперь уже командир полка – давал бойцам последние указания. В густых зарослях около лодок стоял передовой отряд разведчиков Урманова. Ростов, в такой же, как и солдаты, каске, подошёл к ним. Операция очень рискованная. Кто знает, что ждёт первых смельчаков на том берегу? Да и доплывут ли они? Была бы тёмная ночь. А тут всё как на ладони. Конечно, Ростов готов был бы сам пойти с головным отрядом. Но он отдавал себе отчёт, что этого делать нельзя. Он должен распоряжаться боем отсюда. Он отвечает за переправу всех своих батальонов, он обязан, если понадобится, прикрыть огнём первые шеренги высадившихся бойцов…

Разведчики в сосредоточенном молчании смотрели на тот берег за широкой водной гладью. Да не только они, а десятки тысяч бойцов и