Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Не просто она «спустя четверть века», как любезно выражаются окружающие, когда видят их вместе с Мэри; нет, на секунду в голове всплывает растерянное: «Как я могу быть тут и там одновременно?» Но тут до нее доходит, что это мама в новеньком халате составляет друг на друга коробки.

Мэри скрывается в глубине дома; Фиби снова подносит к лицу младенца, вдыхает его сдобный запах в надежде подстегнуть выработку окситоцина.

Она знает, что сегодня должна испытывать только одно чувство: радость за маму. Что сегодня праздник, ведь они наконец-то собрались вместе, всей семьей. Но Фиби грустно от осознания, с чем приходится прощаться. А еще она знает, что сосущее чувство в животе вызвано не только грустью. Ей страшно. На протяжении нескольких месяцев она страшилась сегодняшнего дня. Страшилась встречи с Эммой. Того, что может случиться. Того, что она почувствует. Того, как будет справляться со своими чувствами.

Она болтает кубики в стакане. Лед быстро тает на жаре, разбавляя мутный лимонад до прозрачности. Фиби залпом допивает остатки, хрустит осколками льда. Острая боль пронзает виски, вспыхивает за веками: холод перекрывает приток крови к голове.

– Нашла! – кричит Рози, высунувшись из окна своей комнаты.

– Твою мать, Рози!

Фиби выдыхает эти слова почти неслышно, но младенец все равно вздрагивает, как будто куда-то падает, и Фиби прижимает его еще крепче, успокаивающе воркует и поглаживает по спине круговыми движениями.

Неужели никто в этой семье не понимает, как трудно уложить маленьких детей спать? Разве это не общеизвестная истина? Они смотрят телевизор, у них наверняка есть друзья с детьми. У мамы, в конце концов, тоже были дети, и все равно вчера вечером они с Рози разгалделись на лестнице так, словно пытались перекричать взлетающий вертолет. Неужели обязательно было обсуждать эти сраные флажки среди ночи, стоя под дверью комнаты, в которой спят дети?

Рози с треском захлопывает окно и через несколько секунд появляется в соседнем.

– Днем окна надо закрывать, а на ночь – открывать. Неудивительно, что тут такая духота. Закрыть твое?

Фиби мотает головой, выразительно тычет на окно комнаты, где спит Клара, и прижимает палец к губам.

– Ох, точно. Прости! – Рози закрывает окно в комнате Эммы и задергивает шторы.

Со дня приезда Фиби заглядывала туда всего один раз. Казалось неправильным заходить в комнату, где сегодня будет спать Эмма. Она словно нарушала границы, установленные в далеком прошлом. Поэтому Фиби просто сняла небольшую вышивку в рамочке, которая висела над дверью, сколько она себя помнила, протерла пыль краешком платья, повесила назад на крючок и поправила пальцем.

Она знала, что ностальгии не избежать. Конечно, возвращение в дом детства, прощание с местом, где она выросла, не могло не пробудить воспоминания. Но Фиби оказалась не готова к тому, что это будут за воспоминания. К тому, что ей придется переживать заново.

6

Фиби закрыла глаза, и по ее потному лицу расплылась улыбка.

«Все равно что очнуться после сотрясения мозга».

Она фыркнула. Смешок получился приглушенный: ее лицо было прижато к его груди.

Секс как сотрясение мозга? Ничего себе заявление. Пожалуй, не стоит повторять его вслух.

Не всякий секс. Не тот секс, который бывал у нее раньше и почти стерся из памяти.

Но потрясающий секс с человеком, которого по-настоящему хочешь… Потрясающий секс с человеком, которого любишь столько, сколько она любила Майкла Реджиса…

Они могли бы заниматься сексом уже много лет. Если бы только она призналась, что любит его, в тот вечер в Бангкоке.

Она уже и забыла, как это бывает. Забыла поразительную ясность мыслей, наступающую сразу после. Это было время, идеально подходившее для письма. В первые секунды после оргазма идеи, прежде плясавшие на периферии сознания, тонущие в повседневном потоке мыслей, обретали четкость.

Алкоголь производил схожий эффект. Отчасти поэтому она так охотно пристрастилась к выпивке. Однажды Фиби сказала об этом на встрече анонимных алкоголиков. Правда, она не помнит, где конкретно, в каком городе, на какой из встреч: за минувшие годы она столько раз пыталась завязать, что в памяти все смешалось.

– Он замедляет течение. – Она всхлипнула. Ответом ей были непонимающие взгляды. И «место, где можно не бояться осуждения» вдруг перестало быть таковым.

Майкл ее понял. Он всегда понимал.

Фиби рассказала ему об этом давным-давно, еще в Кембридже, когда они только познакомились. Они лежали рядышком на зеленой лужайке городского парка и курили.

– По-моему, травка в этом плане эффективнее всего.

Она чертила пальцами в воздухе и любовалась фантомными следами, возникающими на долю секунды, пока зрительные нервы запоздало обрабатывали информацию.

– В каком плане?

Левая рука Фиби касалась его кожи, и она почувствовала, как вибрирует его голос.

– Она замедляет течение.

– Да, вроде как заглушает шум.

Майкл ее понял.

В конечном счете к этому все и сводилось. Внутренняя связь. Понимание без необходимости объяснять. Он понял, что Фиби имеет в виду быструю взбаламученную реку, бурлящую в ее сознании. Идеи, мысли и планы, которые несутся в этом потоке и, если отвернуться хоть на миг, не ухватиться за них сразу, камнем пойдут на дно и безвозвратно затеряются в мутных глубинах разума.

Стремительность, с которой работало ее сознание, была особенно заметна во время ходьбы. Когда она шла куда-нибудь, не доставая телефон, и не надевала наушники, чтобы послушать, как подкалывают друг друга ведущие любимых подкастов, поток мыслей становился невыносимым. Они окружали ее, повисали вокруг головы пузырями, как в мультиках, делились и размножались, как клетки. Это происходило непрерывно, с того момента, как Фиби разлепляла глаза, впуская в себя день, и до тех пор, пока не засыпала вечером. Работа мозга замедлялась только во сне. Но иногда мысли не отпускали ее даже ночью, то и дело выдергивая из сна.

Неудивительно, что она так быстро уставала.

Но во время секса – хорошего секса – мысли просто… исчезали.

Но только во время. Непосредственно до все было наоборот. При малейшей перспективе секса в голове становилось невыносимо громко.

Скажем, сегодня, когда она открыла дверь и увидела на пороге Майкла с покрасневшими глазами и с дорожной сумкой у ног, она впустила его в квартиру, не говоря ни слова. Но в ее голове уже вовсю настраивался оркестр.

Она усадила его на диван с кружкой чая. Потом быстро открыла окно в свободной спальне, перестелила постель и начала набирать ванну. Достала новый брусок мыла, положила рядом с кранами. Спрятала в шкафчик под раковиной баночку осветляющего крема для волос, которым мазала пушок над губой, задумалась на