Сад в Суффолке - Кейт Сойер

секунду, зачем это сделала. Но стоило ей замереть, как мысли хлынули с новой силой; она встряхнула головой, вернулась в гостиную и выдала Майклу самое большое из своих полотенец, извинившись за то, что оно недостаточно мягкое.

Пока он мылся, Фиби поочередно открыла холодильник, кухонные шкафы, приложение для доставки и снова холодильник, уставилась в освещенное нутро, как будто могла найти там ответы. Почему он не снял номер в гостинице? Почему не поехал в какой-нибудь «Ритц»? Почему, в конце концов, не попросил ассистента, менеджера, продюсеров подобрать для него жилье? Он легко мог найти для ночевки что-нибудь поприличнее ее полуобжитой кэтфордской квартиры.

Она помахала рукой у себя перед носом, прогоняя мысли, которые роились вокруг, как туча мух.

В ванной зажурчала вода – Майкл выдернул пробку, – и Фиби, встрепенувшись, взялась за дело: вскипятила подсоленной воды, срезала с усохшего зубчика чеснока зеленый росток, раздавила его ножом и мелко порубила, сняла с пары помидоров сморщенную кожицу и порезала их тоже.

Он вошел в кухню, источая химозный запах миндаля, и Фиби подумала сперва про марципан, потом про цианид, встряхнула головой и извинилась за то, что в доме нет ни капли спиртного.

Он налил им по стакану воды, нашел приборы и разложил на облупленном журнальном столике.

– Кажется, я помню этот столик по кембриджским временам.

– Откопала в мамином гараже, когда вернулась из Нью-Йорка. Привет из девяностых, конечно, но на первое время сойдет, пока не начну снова нормально зарабатывать.

Фиби поставила на столик две тарелки спагетти. Они поблескивали от оливкового масла; посыпанные мускатным орехом завитки тертого сыра быстро плавились.

Они сели на полу. Она – спиной к дивану. Он – напротив. Он спросил, над чем она сейчас работает. Она сказала, что пишет книгу, что-то вроде мемуаров. Она спросила его про фильм. Он сказал, что его бесит режиссер.

В груди засвербило от осознания, что они, совсем как раньше, сидят за тем самым столиком, за которым была съедена сотня порций спагетти, и едят сто первую.

Было ли в ее жизни время, когда она не хотела Майкла?

Разве что поначалу.

В первые секунды знакомства она сочла его ханжой. Скучноватым, если уж совсем начистоту. И ботинки у него, Фиби как сейчас помнила, были дурацкие. С ним было комфортно в общении, и это здорово облегчило жизнь в те странные первые недели, но Фиби остро сознавала потребность в новых друзьях – тех, кто допустит ее в свой круг общения; она испытывала стойкое ощущение, что их с Майклом дружба отчасти зародилась из взаимной нужды в хоть какой-нибудь компании на время поиска новых контактов.

Был еще момент жгучей обиды, когда она явилась на прослушивание, вписала свое имя в список, прикрепленный к небольшому планшету, и вдруг двумя строчками выше увидела имя Майкла. Когда она вошла в аудиторию, он шевельнул кончиками пальцев в знак приветствия и шутливо поджал губы – дескать, виноват. Она тогда ужасно разозлилась оттого, что он и здесь последовал за ней. Это был ее шанс наконец сепарироваться, расширить круг общения. А ему хватило совести помогать ей разучивать роль и ни разу не упомянуть, что он тоже собирается на прослушивание – и не куда-нибудь, а на «Гамлета»! Несколько недель он сидел напротив нее в кафе, ждал, притулившись на краешке кровати, пока она красилась, ходил вместе с ней из колледжа в паб, катя велосипед по мокрой брусчатке и слушая, как она репетирует, кивал в особенно удачных местах и не обмолвился ни словом. Что ему стоило сказать? Он мог упомянуть об этом в любой момент. Пока поправлял ее, когда она перепутала порядок цветов, пока слушал, как она разучивает песенку. Что ему стоило ввернуть в разговор: «Я тоже там буду»?

Она так и не смогла до конца отпустить обиду. Даже спустя почти двадцать лет.

То прослушивание она помнила так же четко, как другие события в своей жизни. Его прослушивание.

Как на секунду в мире отключилась гравитация. Как она, Фиби, перестала дышать, а ее сердце перестало биться, и всякое движение в воздухе вдруг прекратилось, как будто аудитория вместе со всеми, кто был внутри, погрузилась в холодец. Майкл заговорил, и перед ней возник совершенно другой человек, и в то же время это был он, Майкл, похожий на себя самого больше, чем когда-либо на ее памяти. Она поняла его – не только Майкла, но Гамлета, самого Шекспира! И поняла кое-что о себе. И стала лучше понимать всех, кого знала, всех, кого встречала за свою жизнь.

Не в тот ли момент она впервые его захотела? В той обшарпанной театральной студии, пропахшей кофе и нагретой софитами пылью?

Не в тот ли момент, когда она сидела на галерке, накинув на колени шаль, ее жизнь свернула в новом направлении? Не исключено. Во всяком случае, Фиби знала, что именно в тот ноябрьский вечер, когда они стояли в переулке после прослушивания, выдыхая облачка пара в холодный воздух, и Майкл наклонился, чтобы закурить от ее зажигалки, она впервые заметила золотые нити в его глазах.

Фиби выискивала их в тот вечер, пока они ели спагетти с чесноком и томатами. Накручивая пасту на вилку, зная, что Майкл занят едой и не смотрит, она подняла глаза, чтобы проверить, на месте ли золотые нити.

За то время, что они не виделись, Фиби убедила себя, что она все выдумала. Что золотые нити были частью трагической сказки, которую она для себя сочинила, – сказки о том, как полюбила и была подло лишена законных прав или, когда великодушие брало верх, – как она сама упустила свое счастье, не рассказав ему о своих чувствах.

Но тем вечером она посмотрела на Майкла и увидела их.

Узор на радужке его глаз напоминал золотую филигрань. Заметив ее взгляд, Майкл недоуменно улыбнулся, и она обратила внимание на морщинки в уголках его глаз. Потом лицо его расслабилось и он вернулся к еде, и у Фиби перехватило дыхание: морщинки остались на месте. Как такое возможно – чтобы у юноши в дурацких ботинках проявились признаки возраста? Чтобы тот самый Майкл, который помогал отцу Фиби носить ее коробки из машины в съемную комнату, а потом – после папиного «веди себя прилично, пуговка» – протянул ей банку теплого пива и притворился, будто не замечает, как она утирает слезы, – чтобы тот самый Майкл начал стареть? Это было объяснимо: в свои тридцать четыре она порой чувствовала себя так, словно прожила много десятков лет, – но