Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

— Простите, — говорю, — дорогие, если в чем повинна перед вами…

Матушка заплакала и спрашивает, приподнявшись на постели, — тяжело уж она болела:

— Ты куда это, Анфисушка, собралась? Чего удумала?

— Пойду ложиться на железную дорогу, не могу так больше жить… — Поклонилась и ушла. Парень какой-то спас. Схватил за воротник и выдернул почти что из-под колес…

Что делать? Куда деваться? Где ни хожу — все о Васе напоминает. Не стерпела, поехала в город. Думаю, съезжу к нему в Мурманск, все разузнаю и тогда уж буду чего-то решать. Походила по городу, походила и раздумала в Мурманск ехать, пришла на пристань, стою, смотрю на воду и уж представляю, как волны меня захлестывают…

Долго ли постояла — не знаю, и тут слышу: «Эй ты! Че тут ходишь, молодая да красивая?! Иди к нам на судно! У нас морячка расчет взяла…»

И сделалась я морячкой. — Прищурив глаза, Анфиса долго смотрела в светлеющую даль. — И плаваю вот… Мамоньке тогда же велела все мои пожитки деревенские прибрать для себя, это чтоб меня воспоминания не беспокоили. И снова свою жизнь с ложки начала. Сказать только легко… А теперь вот дом пособила своим достроить. Стоит уж под крышей, правда, еще без опушки, не обшитый, значит. Мне-то на что деньги, когда я все на воде да на воде и на всем готовом…

Капитан и команда меня уважают, потому как я исполнительная и хорошо себя веду. Кто плохо-то себя ведет — сразу на берег списывают…

Пробовала дружить тут с одним. Почти два года история продолжалась, да все кончилось. У него трое ребят малых было, да мать-старуха, да дом недостроенный… Подумала я, подумала: и денежки истрачу, и здоровье все подорву, пока его ребят подыму, а после и не нужна сделаюсь… Видно, не стало у меня веры в людей после Васи… Так и разошлись в разные стороны… может, и к лучшему… Все это, думаю, происходит со мной потому, что Васю забыть не могу.

Прошлой осенью приезжал он, муж-то мой. Не ко мне приезжал — мать попроведать. Мы в порту стояли, на ремонте. Зять его разыскал меня и сказал, чтобы я обязательно пришла — повидаться и поговорить.

Я сначала не хотела идти, а после подумала: да ведь муж же он мне!

Прихожу.

— Здравствуйте, — говорю, — Василий Дмитриевич! — Незаметно огляделась, посторонней женщины никакой не увидела, и тут как гора с плеч, а сердце от волнения вот-вот выскочит!.. Пока здоровалась со свекровью, помешкала возле нее, про самочувствие спросила да про жизнь, немного в себя пришла, успокоилась и тогда снова к Васе:

— Чего же вы один? — спрашиваю. — Нашего брата везде хватает! Такие есть: не на дерево, на сук полезут… — Обида опять во мне закипела.

Он весь в лице изменился, поднял глаза на меня, поглядел тоскливо так и сказал:

— Наверно, много… А я вот один… Как был, так и есть…

— Была же, наверно?.. — Хотела я сказать, что такая разбитная да ухватистая сестрица, поди-ко, и себе нового спутника жизни урвала, и о братце позаботилась… Ты ее как-никак в безвыходное положение денежками выручил. Но не сказала я ничего этого при родных, сдержалась, пожалуй, зятя больше пожалела, не Васю…

А он разволновался сильно и прямо сквозь слезы сказал: «Фиса! Выйдем на улицу… поговорить надо… прошу тебя… Выйдем… Мне рассказать кое-чего надо…»

Вышли в ограду, я прислонилась к поленнице, жду, что скажет… Он выкурил папироску и начал: «Давно, говорит, мы не виделись, но все это время тебя помнил, тебя да село только и вспоминал… Все, говорит, поля наши перед глазами стоят, особенно те, что выше мельницы, полого к речке спускаются… Помнишь ли, спрашивает, шалаш у нас там завсегда стоял? Комар не досаждает, место веселое, возле мельницы, у водослива, хариусы да ельцы всегда хорошо брали. Надеялся, говорит, что забудусь, свыкнусь с городской жизнью, да, видать, не по нам она, такая спешная да шумная… Кабы вместе — легче было бы…»

Я молчу, слова не говорю, ни упрекаю, ни обнадеживаю… А он в глаза заглядывает, узнать, что у меня на уме, хочет… Я знаю, говорит, что серчаешь на меня. Дурак тогда был. Дурак дураком… Теперь все понял и знаю, как жить надо. И уважать, говорит, тебя стану еще больше, вот увидишь! И дом бы срубил — из рук у меня ничего не валится, сама знаешь!.. И зажили бы опять, как люди, и не мытарилась бы ты на воде, без сна и без отдыха… Я-де до сих пор кляну себя, что про умишко свой тогда забыл, людей послушался… Все думают, будто мужики сильные. Черта с два! На работе я сильный, а в жизни не так-то было…

Сам не знаю, говорит, что со мною делается. И чем дальше, тем хуже… Один раз с работы вместо дома на вокзал ушел… Напился со страшной силой, только легче все одно не стало…

А потом допытываться начал: чего бы ему такое сделать, чтоб вину свою передо мной искупить? Скажи, говорит, все исполню! Ни перед чем не постою! Только чтоб опять все ладно у нас с тобой было. Во сне тебя часто вижу… Сколь угодно, говорит, ждать стану — пока сама желание не изъявишь!.. Мы столько вместе прожили… Детей вот только не заимели… Да теперь это уж и ни к чему, только б снова вместе…

Говорит он так, а сам плачет-плачет горючими слезами…

И во мне тоже такая борьба происходит — еще немного — и не сдержусь, брошусь ему на грудь… И знаю ведь, что щель, которая получилась меж нами, трудно будет зашить-залатать… А сама так бы и кинулась к нему, обняла и не выпустила бы…

— Уезжай!.. Уезжай, родимый… — только и сказала. Как и что дальше происходило, как дома оказалась — не знаю… А он и по сию пору в Мурманске живет. Пишет. Не часто, правда. Квартиру построил. Ждет. И сама я до сих лор ни на кого глядеть не могу, все Вася на уме… А мне ведь уж сорок шестой годок пошел. Нервы вот маленько расшатались… Надо же, думаю, что-то решать, бросать морячить и жить, как люди живут.

…Вокруг в предрассветье было так тихо, что ломило уши и хотелось, что б хоть короткий всплеск либо шорох нарушил эту тишь.

Анфиса сидела, чуть откинув набок голову, глядела в пространство. На полу перед нею стояли рядышком старенькие полуботинки, а босые ноги, не отрываясь пятками от пола, поглаживали пальцами одна другую