Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

мчаться туда очертя голову или… Старалась предугадать, что и как будет, и не могла: мало мы жили вместе и долго в разлуке были. Все спрашивала себя — что же делать-то? Как же теперь быть?.. Очнулась, когда увидела перед собой мужа и Танюшку, вцепившуюся в его руку. Посмотрела я на них и поняла, что надо что-то решать. И опять мне решать…

Вот мы и едем, — через силу улыбнулась женщина. — Она к отцу, которого никогда не видела. Я — к мужу, с которым прожила четыре месяца, а в разлуке была девять лет… Даже представить себе не могу, что делается сейчас там? И что вообще будет?..

…Никогда не забуду, как мы подъезжали к Лысьве. Поезд миновал входную стрелку и плавно остановился. Девочка, ухватившись за поручень, всматривалась в лица людей. И тут она взглядом отыскала в толпе отца, которого никогда не видела и все-таки узнала!

— Пап-п-па-а-а-а-а! — закричала она радостно и страшно. И, уже ничего не соображая, вырвалась из рук матери, прыгнула с подножки вагона. Тоненький, пронзительный, срывающийся ее крик покрыл все шумы станции.

Птицей летела навстречу отцу Таня.

Он стоял под указателем, на котором было написано: «Выход в город». Таня метнулась к нему на шею, обхватила руками:

— Папа! Папочка! Мой настоящий папа! — Девочка зашлась в рыданиях, вцепилась в отца и не выпускала его.

Мужчина тоже плакал и не мог вытереть слезы: единственная рука его прижимала к груди своей самого родного, самоотверженного в недетской любви человека. Шрам на побледневшем лице его резко обозначился, и по нему, как по желобку, скатывались слезы.

Люди обходили их. Некоторые говорили какие-то добрые слова, иные плакали. Пожилой железнодорожник, наверное всякое повидавший на своем веку, поставил перед собой фонарь и пытался закурить, но спичка поплясывала в его руках.

Я стояла в стороне, смотрела то на отца с девочкой, то на женщину, прислонившуюся к столбу, всеми забытую в эту минуту и словно бы в чем-то виноватую. Я тоже плакала, слезы жгли мне лицо и губы. Наконец женщина нашла в себе силы, оттолкнулась от столба и пошла, сначала медленно, неуверенно, будто пробуя ногами почву, затем быстрей, решительней стала приближаться к ним…

Люди скрыли их от меня…

Годы прошли. Но все это припомнилось мне до мельчайших подробностей.

Я глубоко задумалась и не видела, когда ушел мужчина. Очнулась, когда появились в зале девчата. Они вчетвером втиснулись в кабину и, не прикрыв дверь, наперебой, громко и весело закричали в трубку.

— Валь, здравствуй! — донеслось из кабины. — Ну, как ты там? — спросила одна из них. Но тут же трубку выхватила другая девушка:

— Валь! Где ты пропадаешь? А? Чего? Нет, это я, Надя! Тебе Любу! На! С удовольствием! Но я тоже хочу с тобой говорить!

Ушли девчата, и разом сделалось тихо. Я посмотрела им вслед и подумала: «Студентки, видимо? Вот и Таня уж выросла, в институт поступила…» Вспомнилась ее мать, без вины виноватая…

— Свердловск! Кто ожидает Свердловск! — дежурная в окошечке даже приподнялась.

Я вскочила: «Меня! Наконец-то!» — и, облегченно вздохнув, повернулась к дежурной.

— Пройдите в четвертую кабину.

Я вам пишу…

Зинка Удалова родилась и выросла в селе Пальники, что затерялось меж льняных и ржаных полей, тихоструйных нешироких рек, среди прозрачных неоглядных далей.

Трудно, без отца, растила Ульяна дочь и всем сердцем хотела, чтобы росла она разумной, в люди бы вышла, не сбилась бы с пути. Овдовела Ульяна молодая — Зинке два годочка сравнялось, когда отец утонул.

Подросла Зинка и стала незаменимой помощницей у матери. Стирать возьмется — глядеть любо, будто приятней, чем стирка, для нее и дела нет. Засмотрится Ульяна на дочь, а после спохватится:

— Руки-то отсохли ладом белье отжать? Не больно ведь новое…

Зинка не рассердится, не скажет матери слова поперек, лишь посмотрит на нее своими глазищами и так скрутит в руках выстиранное полотенце или рубашку, что затрещит белье.

Начнет Зинка пол мыть, Ульяна и тут вмешается:

— Суше половицы-то вытирай!..

Зинка будто не слышит, моет себе да напевает, — знает, что мать довольна ею, а указывает просто так, в острастку.

Все успевает Зинка: и уроки выучить, и матери помочь, после и шить помаленьку на себя обучилась. Так они и жили, дочь с матерью, до нынешней поры, пока Зинка не поступила в техникум.

Поступила и враз похорошела Зинка, стала заметно выделяться среди подруг. Вроде не красавица, девка как девка. Только глаза у Зинки какие-то необыкновенно глубокие, и никогда не узнаешь — что там, в глубине их таится. И посматривает она с этаким снисходительным превосходством.

Зачастили к Зинке кавалеры, то один, то другой на лавочке сидит, дожидается или под окном прогуливается. Зинка же расхаживает по избе, скатерку поправит, пыль с комода смахнет или цветы польет, и то в зеркало на себя глянет, то в окошко… А потом Ульяна и не заметит, когда и с кем уйдет из дому дочь.

Из села Зинка пока только одна будет учиться в городе. И тревожно Ульяне за дочь сделалось. Когда дома жила — на глазах у матери и у всего села была. А теперь вот в городе, в общежитии сама себе хозяйкой будет. Ульяна уже изучила характер дочери, смирилась с тем, что она, как мать, научила ее печь пироги, шить, вязать, вести хозяйство, средствами распоряжаться, а во всем остальном Зинка всегда будет поступать и делать по-своему… Посматривает Ульяна на дочь, вздыхает украдкой, но опасений своих не выказывает.

Приехала Зинка после экзаменов в родное село и вся от радости светится, что снова дома, в родной избе, рядышком с матерью.

И сама Ульяна не нарадуется приезду дочери — она так ждала ее весь этот месяц, так переживала, что уж и не знает теперь, куда посадить, чем угостить.

Знакомые бабы не раз и не два уж говаривали Ульяне с одобрительностью, какую она хорошую девку вырастила.

— Девка и девка, — скрывая радость, буднично отвечала им Ульяна. Она знала, что дочь ее и добра, и умна, не ленива, не бестолкова.

Одно не нравится Ульяне — Зинка юбки короткие носить стала. Но и другие носят такие же. У которой ноги — мослы мослами, у другой толстые или не шибко пряменькие, — а туда же, голяшками сверкают. У Зинки ноги ровненькие, длинные, и коротенькая юбочка так славно сидит на ее тоненькой фигуре.

Когда Зинка засобиралась на танцы и начала переодеваться, Ульяна увидела на ней тонюсенькую рубашку с кружевцами и подумала, что под платьем и попроще бы носить