Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

как оглядывалась на мать — было нетерпение. Она уже несколько раз сбегала в тамбур, но скоро возвращалась и садилась на место или приникала к окну, старательно читала и перечитывала названия станций.

Женщина не сердилась на девочку и не останавливала ее, а лишь ласково, осторожно, будто больную, гладила по остренькому плечу.

Какое-то время мы посидели молча. Мне захотелось как-то отвлечь девочку, успокоить. Когда она опять села подле матери, я продвинулась по скамье, чтоб оказаться напротив, чуть наклонилась к ней и спросила:

— Тебя как зовут? — Девочка не ответила. — А куда ты едешь? — не отступалась я. — Домой?

Тут она резко подняла голову, посмотрела на меня, вопросительно уставилась на мать, снова скользнула по мне взглядом и убежала в тамбур.

— Да как сказать?.. — отозвалась за девочку женщина, виновато улыбнулась и опустила глаза. Но тут же подняла их, поглядела в окно, на меня. В глазах ее стояли слезы.

— Давно, видимо, из дома, соскучилась? — высказала я торопливое предположение, кивнув в сторону вернувшейся на место девочки.

— Давно-о-о. — Женщина хотела еще что-то добавить, но только вздохнула и смолкла. А девочка тут же встрепенулась:

— Мама, ну когда же мы приедем? Во сколько часов? Ты же говорила, что уже близко.

— Скоро, — отозвалась мать. — Скоро, посиди. — Девочка послушно села, но тут же порывисто взяла руку матери, приподняла рукав, внимательно посмотрела на часы и поднесла руку с часами к своему уху, послушала. — Теперь уже скоро… — повторила мать. Девочка чуть повременила и снова метнулась в тамбур.

Женщина проводила ее взглядом, расстегнула жакет, отвела прядку со лба, и мы снова встретились глазами. Было видно, как она старается справиться с собою и не может.

— Танюшке скоро девять лет… — тихо, как сама себе, сообщила женщина. Помолчала. — Сегодня она впервые увидит своего отца… Первый раз в жизни. — Она перевела дух, чуть заметно покачала головой. — Девять лет Таня любила его и ждала… Как-то будет теперь? — голос женщины осекся. Она дотронулась пальцами до судорожно дернувшегося горла. — Чего только не наделала война!.. — Она задумалась и долго рассматривала свои руки, будто не узнавала их или хотела разгадать по ним, что и как у нее будет теперь… — Мы поженились перед самой войной. Учились в одном институте…

Женщина, полуприкрыв глаза, безразлично смотрела в окно и продолжала говорить все так же тихо, не думая о том, слушают ли ее.

— По натуре я всегда была замкнутой, нелюдимой. Училась и училась, жила как жилось. А когда познакомилась с ним, будто проснулась, будто свалилось с меня что: уверенность в себе почувствовала, радость… Потом поженились. И уж планы строили. Молодые были, беззаботные. Откуда могли знать?.. Не сразу и поняли — какое страшное горе свалилось, когда началась война… — Голос женщины зазвенел, надломился, будто в горле запершило. Но она тут же притушила в себе уже перегоревшую боль.

— Я плохо помню, что и как тогда было, как он на фронт уходил. Будто все во сне происходило. Помню только, как сидели в последний вечер перед его отъездом в маленькой комнатке у стариков — его родителей. Он что-то говорил, даже шутить пытался, а глаза грустные-грустные — глядеть в них больно. И уехал…

Женщина отвела за ухо пушистую прядку, задержала руку у виска, остановив взгляд на проплывающем мимо тонконогом березнике.

— Первое время от одиночества не знала куда себя деть, чем заняться. Приду, бывало, домой, папаша с мамашей пристально поглядывают на меня, расшевелить стараются. Мне и невдомек тогда было, что им-то тяжелей. Всегда ведь своя беда самой тяжелой кажется… Скоро мамаша умерла — не пережила горя. А через неделю после ее смерти в дом наш попала бомба. И тогда нас эвакуировали на Урал…

Долго ехали… Ох, как долго ехали мы тогда, — покачала головой женщина. — Всяко ехали. Я уж беременная была и все время есть хотела. Да кто тогда есть не хотел?.. — перебила она себя. — И начали мы жить с папашей на новом месте. Сначала на частной квартире, а когда Танюшка родилась, комнатку дали. Трудно жили, но девочку сберегли… Похоронная на Сашу, одна-единственная весть с фронта, нашла нас уже в эвакуации.

Работа да ребенок много времени отнимали, а дни все равно тянулись ужасно долго. И одолела тогда меня тоска, усталость, безразличие ко всему. Я не думала раньше, что такое может быть с человеком. Ни делать ничего, ни идти никуда не хотелось. Даже сводки о положении на фронтах не так уж волновали — Саши же не стало… Не про людей говорю, про себя. Как было. Чего оправдываться. — Женщина пожала плечами, долго смотрела в окно. — Оживала только, глядя на Танюшку. А она уж бегать начала, лепетать… И я часто вместо сказок рассказывала ей о папе… — У женщины мелко-мелко задрожали губы. Она потупилась сдержала подкатившие слезы. — А видела она своего папу только на нашей студенческой фотографии, и коротенькую его биографию знала уж наизусть. Слушает, бывало, слушает, и если я чего пропущу, тут же вставит… Так, видно, моя любовь и ей передалась, — покаянно улыбнулась женщина.

— Война кончилась. Люди ожили, повеселели вроде. А мы как жили, так и жили. Папаша смотрел-смотрел на меня и однажды сказал:

— Раз уж такое недолгое счастье у тебя оказалось, попробуй устроить свою жизнь еще раз, пока молодая… Не век же тебе одной… Я — старик, но все это понять могу, и родной ты мне все равно останешься. Вины ни в чем тут твоей нет… Не на одной тебе такое сошлось…

— И верно, жизнь есть жизнь. Она берет свое. Два года назад вышла я замуж. Хороший, добрый человек… Поженились мы и уехали к мужу на родину. Папаша с нами не поехал. А недавно… прибегает Танюшка из школы и еще с порога кричит, что от дедушки письмо пришло… — Женщина беспокойно сняла с пальца кольцо, облокотилась на маленький вагонный столик и, прищурившись, стала пристально его рассматривать. — Папаша сообщал, что… Саша вернулся. Очень просил приехать… — Женщина трудно проглотила комок в горле, закусила губы и неожиданно уставилась на меня взглядом, будто хотела удостовериться: внимательно ли я ее слушаю. — И чтоб рассудили все, как люди. Мы с тобой не мало горя пережили. Александр пережил не меньше… К вам его не пускаю, потому что муж твой теперешний тут ни при чем…

Дочитали письмо… Таня обнимает меня, целует и все твердит: «Мамочка, поедем к папе!.. Мама, миленькая!.. Там же наш папа… настоящий!.. Поедем!.. Дедушка же пишет… Я так хочу настоящего папу…»

На меня будто столбняк напал: я не знала — радоваться мне и