Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Выговорилась Анфиса, смолкла, зажав в горсти подбородок. Я смотрела на нее, дивилась такой большой ее внутренней силе женской и вдруг поняла, что она этого никогда и никому не рассказывала до меня и никогда и никому, может, больше не расскажет… Нахлынуло на нее сегодня, она выговорилась мне, первый и последний раз встреченной…

Анфиса словно спиной почувствовала на себе взгляд, обернулась на рубку. Капитан уже изготовился к отплытию. Она передернула плечами, расправила примявшуюся юбку, туфли обула и побежала на берег — освободить чалку. Поднялась и я. Вернувшись на пароход, Анфиса утянула на палубу трап, молча взяла стул, кивнула мне и ушла.

…Когда пароходик причалил к пристани, я сошла на дебаркадер, остановилась в стороне и нашла Анфису глазами.

— До свидания! Счастливо! Все у тебя наладится! Все, говорю, наладится! — громче прокричала я, перекрывая людской говор и шум.

— Ну, ну. До свиданья! — Анфиса перегнулась через борт, взяла чалку и неожиданно громко опросила:

— Может, побываешь там?

— Где?

— Да в Мурманском-то! Ну, ладно, ладно!..

Вода под винтом пароходика забурлила, он задрожал, отделился тихо от дебаркадера и, медленно развернувшись, пошел на заправку…

Был день

Дежурная сказала мне, что абонент не отвечает. Я попросила ее повторить заказ, отошла от барьера со множеством окошечек, села на стул возле огромного окна, задернутого темно-серыми с малиновыми искорками шторами.

Более часа сижу я на переговорном пункте, жду разговора со Свердловском и не могу дождаться. Слышу, как шорохтит по стеклу снежная, колючая крупа. От порывов ветра пошевеливаются шторы, чувствую, как холодит спину. Но не ухожу, а лишь плотнее прижимаюсь к спинке стула и все напряженней прислушиваюсь к голосу в динамике.

Дверь в переговорный зал ходит взад-вперед, как говорят, на пяте не стоит. Люди заходят и уходят. Они разные, молодые и старые, веселые и озабоченные. В который раз появляется невысокий подвижный человек с большим портфелем. Шляпа сдвинута на затылок, шарф в крупную клетку разметался поверх расстегнутого пальто. Он потолкался уже возле каждого окошечка, что-то Доказывал, просил и, не дослушав дежурную, забегал в кабину и, схватив с рычага трубку, сжимал ее так, будто грозился: «Давай Верещагино, или раздавлю!» И кричал: «Але! Але! Верещагино? Облпотребсоюз? Когда будут машины? Машины когда будут, спрашиваю!»

Вот в зал вошла бабушка с внучкой годиков трех-четырех. Они сели к столу напротив меня, и пока пожилая женщина снимала с девчушки капюшон, приглаживала волосенки, расстегивала курточку, все поучала ее, как и что она должна сказать маме и папе, когда их пригласят в кабину.

Девочка слово в слово повторяла за бабушкой и, отложив песочник, пододвинула к себе кем-то оставленную газету, взяла ручку, макнула в чернила и стала рисовать. Перо спотыкалось о бумагу, оставляло кляксы, но девочка не отступалась, снова макала его и рисовала в другом месте.

Скоро их вызвали на разговор. Бабушка немного поговорила и поднесла трубку к уху девочки. Та неожиданно громко заплакала и стала отбиваться от трубки.

— Свердловск не отвечает, — объявили по радио.

Я посидела в раздумье и снова направилась к окошечку — попросить не снимать заказ, соединить еще раз. Когда я вернулась, на стуле рядом сидел мужчина, а на моем — лежала его фуражка. Я посмотрела на мужчину, решила, что он для кого-то занял место, оглядела зал. Мужчина в замешательстве улыбнулся, поспешно взял со стула фуражку, пристроил себе на колено и кивнул на стул.

Я хотела сказать «спасибо», но… увидела шрам — лиловую полоску, прочертившую лицо его от переносицы к мочке уха, заметила пустой рукав, заправленный в карман, и что-то во мне содрогнулось.

«Где же я его видела?» — Опустилась на стул, плотнее прижалась к настывшей спинке и стала вспоминать. Я была совершенно уверена, что видела его где-то. Но где? Когда?..

Он уже шуршал газетой, просматривал заголовки, но, заслышав голос в динамике, настораживался, опускал на колени газету, готовый мгновенно подняться и идти. После он не пытался отвлечь себя чтением, подолгу глядел перед собою, на стол и время от времени посматривал на часы, висевшие над входом.

А я уж вроде смирилась с ожиданием и теперь мучилась тем, что никак не могла вспомнить, где и когда видела этого человека? Иногда бывает: захлестнет в памяти или знакомую фамилию, или название книги, или еще что — и не находишь себе места, пока не вспомнишь. Так и тут. Чтобы отвязаться от этой мысли, я спросила у соседа:

— Не пришли?

— Нет, что вы?! — встрепенулся он. — Это исключено. Прибежит! — Тепло и грустно улыбнулся, снова посмотрел на часы. — Беспокоюсь, что заказов может оказаться много, а линию дают всего на два часа… — Он еще что-то хотел сказать, но, заслышав шорохи в динамике, весь обратился в слух. — Опять мимо. — С сожалением покачал головой. — Дочка студенткой стала! Сдала! Поступила. Занятия вот уж начались. А я все разъезжаю… Сначала совещание, а потом всех по районам… С неделю еще придется…

— Лысьва! Кто ожидает Лысьву? Пройдите в девятую кабину.

Сосед мой мгновенно поднялся, посмотрел в сторону окошечек, затем на меня, улыбнулся со значением: «Пришла! Я же знал, что придет!» — и, кинув фуражку на стул, поспешил в конец зала.

Он вышел из кабины, вытер платком лоб, медленно подошел, взял фуражку, постоял, будто мысленно продолжал разговор, и сказал вслух:

— Пожалуй, сделаю заказ и на завтра. Ей там добежать всего ничего. А я как-нибудь доберусь. Может, машина попутная подвернется. — Кивнул мне и пошел к окошечку, занял очередь.

«Лысьва! Лысьва! — билось у меня в голове. — Ах, Лысьва! В Лысьве же все это было!..»

Одно время мне часто приходилось ездить в пригородном поезде между Чусовой и Лысьвой. До половины пути в вагонах бывало людно, шумно, но на узловой станции Калино рабочие выходили, и дальше вагоны шли наполовину пустыми. Давно это было, но мне хорошо запомнилось, как однажды на этой узловой станции вошли в вагон женщина и девочка. Женщине было под тридцать. Темные волосы скромно забраны на затылке, а надо лбом и возле ушей пушились волнистые прядки. Женщина тихо, устало поздоровалась и опустилась на сиденье напротив. Меня поразили ее глаза, и поразили не тем, что они ярко-синие и расположены близко друг к другу, а тем, что были переполнены тревогой.

Светловолосая девочка, высокая, худенькая, присела на край скамьи и какое-то время сидела не по-детски настороженная, серьезная. И в позе ее, и в том, как она озиралась по сторонам, как, вытянув шею, устремляла взгляд в окно, на мелькавшие перелески и полустанки,