Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Не понимаю, как женщина может хотеть, чтобы за ней бегал кто-нибудь, кроме мужа, – сказала Амелия.

– Не каждая захочет, чтобы и муж за ней бегал, – заметил Джон Имс.

Примерно часом позже зазвенел колокольчик у входной двери и вопль Джемаймы известил всех, что произошло нечто чрезвычайное. Амелия, вскочив, распахнула дверь гостиной, затем на лестнице послышалось шуршание юбок.

– Ах, мэм, вы так нас перепугали, – сказала Джемайма. – Мы все думали, вы сбежали.

– Это миссис Лупекс, – объявила Амелия, и через две минуты жертва дурного обращения уже была в комнате.

– Здравствуйте, дорогие, – весело проговорила она. – Надеюсь, из-за меня обед не задержали.

– Нет, не задержали, – очень мрачно ответила миссис Ропер.

– А где мой Орсон? Он не обедал дома? Мистер Крэделл, будьте любезны, подержите мою шаль. Хотя лучше не надо. Люди во всем усматривают дурное, не так ли, мисс Спрус? Мою шаль подержит мистер Имс; все знают, что это совершенно безобидно. Правда, Амелия?

– О да, – ответила Амелия, и миссис Лупекс поняла, что от нее сегодня поддержки не получит.

Имс взял шаль, и миссис Лупекс продолжила:

– Так Орсон не обедал дома? Наверное, его в театре задержали. А я весь день думала, как забавно будет, когда он решит, что его птичка упорхнула.

– Он обедал дома, – ответила миссис Ропер, – и был очень недоволен. Ничего забавного в этом не было, уверяю вас.

– Не было, говорите? Думаю, он хотел бы пришпилить меня к себе булавкой. Я встретила знакомых… знакомых дам, мистер Крэделл, хотя две из них были с мужьями, так что мы составили компанию и поехали в Хэмптон-Корт. Итак, мой благоверный снова ушел? Вот так меня наказывают за то, что я погуляла без него, а, мисс Спрус?

Миссис Ропер, укладываясь в тот вечер спать, решила, что избавится от своих женатых жильцов, чего бы ей это ни стоило.

Глава XLII. У постели больной

Организм у Лили Дейл был крепкий, так что болезнь не оставила у нее тяжелых последствий, и все равно ей пришлось лежать в постели еще долго после того, как спал жар. Все это время доктор Крофтс навещал ее каждый день. Тщетно миссис Дейл умоляла его не приезжать, прямо говоря, что не может принимать его безвозмездные труды после того, как их абсолютная необходимость миновала. Он или отшучивался, или не отвечал вовсе, но по-прежнему заглядывал ежедневно, почти в один и тот же час, ближе к вечеру, чтобы посидеть четверть часа в сумерках и домой ехать в темноте. Белл уже впускали в комнату к сестре, и она всегда встречалась с доктором Крофтсом у постели Лили, но никогда не оставалась с ним наедине после того, как он полубессвязно объяснился ей в любви. Она видела его одного на лестнице или в коридоре, однако не задерживалась рядом и говорила с ним почти по-старому, и он не произнес о своей любви больше ни слова, связного или полубессвязного.

Никому другому Белл о его объяснении тоже не говорила. Лили, наверное, тотчас рассказала бы все матери и сестре, но с Лили такого и не могло бы случиться. Как бы ни происходило объяснение, к концу разговора у нее в голове была бы четкая картина. Она знала бы, любит ли этого человека, а если еще не любит, то сможет ли полюбить, и ответила бы ему искренне и внятно. Ответ Белл был если искренним, то невнятным, а если внятным, то неискренним. И все же, обдумывая их разговор в полчаса после ухода доктора Крофтса, она чувствовала себя счастливой, даже ликовала. Она ни разу не спросила себя, ждет ли от доктора Крофтса чего-нибудь еще, и если да, то чего именно, – и все же она была счастлива!

Лили за последнее время сделалась своевольной и позволяла себе те маленькие капризы, которые выздоравливающим прощают за их прежние страдания и неудобства. Она притворялась, будто чрезвычайно озабочена тем, что ей подадут на обед, и постоянно объявляла день, когда встанет, что бы ни диктовал доктор Крофтс.

– В конце концов, он старый бука, – сказала она сестре как-то вечером после его ухода, – и ничуть не лучше всех остальных.

– Я не знаю, кто все остальные, – ответила Белл, – но он в любом случае не очень старый.

– Ты понимаешь, о чем я. Он такой же ворчливый, как доктор Груффен, и уверен, что все должны его слушаться. Разумеется, ты будешь на его стороне.

– И ты должна быть на его стороне, помня его доброту.

– И конечно, буду со всеми, кроме тебя. Мне нравится ругать его при тебе.

– Лили, Лили!

– Да, я такая. Из тебя так трудно высечь искру, но, отыскав, где в тебе кремень, невозможно по нему не бить. По какому праву он говорит, что мне нельзя встать в воскресенье? Разумеется, я встану, когда захочу.

– Даже если маменька попросит тебя лежать?

– Она не попросит, если только он ей не прикажет. Ах, Белл, каким деспотом он был бы, будь у него жена!

– Ты так думаешь?

– И какой покорной была бы ты, будь ты его женой! Какая жалость, что вы друг друга не любите, – если, конечно, ты его не любишь.

– Лили, мне казалось, ты мне что-то обещала.

– Ах, это было сто лет назад! С тех пор все изменилось – весь мир изменился. – Голос ее при этом звучал иначе, почти печально. – По-моему, мне теперь позволительно говорить что угодно.

– Конечно, душа моя, если тебе хочется.

– Ты же понимаешь, Белл, у меня больше не будет ничего своего, о чем говорить.

– Ах, солнышко, не говори так.

– Но это так, Белл, отчего ж мне этого не говорить? Думаешь, я не говорю себе так в часы одиночества, когда об этом думаю – думаю, думаю, думаю. Ты не должна… не должна запрещать мне иногда говорить это вслух.

– Я тебе ничего не запрещаю… только не могу поверить, что так будет всегда.

– Спроси себя, Белл, как было бы с тобой. Только мне порой кажется, что ты меришь меня иной меркой, нежели себя.

– Конечно, ведь я знаю, насколько ты лучше.

– Я не настолько лучше, чтобы все забыть. Я знаю, что никогда не забуду. Знаю совершенно твердо и ясно.

– Лили, Лили, Лили! Умоляю, не говори так.

– И все-таки я так говорю. Но я же не была очень кислой и унылой, ведь правда, Белл? Думаю, я заслуживаю некоторой похвалы, и все же ты отказываешь мне в самой пустячной привилегии.

– Какой?

– Говорить о докторе Крофтсе.

– Лили, ты злая,