Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Однако леди Александрина обязана держаться определенного уровня, а значит, в домашних расходах нужна строжайшая экономия. Потребовала бы Лили Дейл наемный экипаж, который выглядит как личный, за счет бифштексов и чистых рубашек мужа? Такие и подобные вопросы то и дело мысленно задавал себе Кросби.

И тем не менее он пытался любить Александрину, вернее, пытался убедить себя, что любит ее. Если только оторвать ее от партии Де Курси, а особенно от ветви Гейзби, он выбьет из нее эту дурь. Научит ее гордо сидеть в уличном кэбе и не скупиться на домашний стол. Научит ее! В тридцать с лишним лет и при том, как ее воспитали? Намеревался ли он запретить ей встречаться с родными, ездить в Сент-Джонс-Вуд или переписываться с графиней и леди Маргареттой? Научит, как бы не так! Неужто он до сих пор не усвоил, что эфиопа не отмоешь добела? Что ему не справиться с такой задачей, даже будь у него все нужные задатки, которых на самом деле у него не было и в помине? Но кто станет его жалеть? Лили, которую он мог ввести хозяйкой в свой дом, эфиопом бы не была.

Наконец прибыла леди Де Курси, и Александрина переехала на Портман-сквер. Для Кросби это стало некоторым облегчением – ему не требовалось ежедневно тащиться на северо-запад. Можно сказать, он положительно возненавидел продуваемый угол у церкви по пути к дому Гейзби, фонарь над дверью и саму дверь. Она была утоплена в стену и открывалась в узкий проход через так называемый сад, где по сторонам стояли два железных вазона для гераней, расписанные под блюда Палисси, и голая женщина на пьедестале. Нет в Лондоне места холоднее, думал Кросби, чем перед этой дверью. И здесь его держали пять, десять, пятнадцать минут (так он утверждал, хотя я уверен, не больше трех), покуда Ричард менял рабочее облачение на парадное.

Если бы люди заботились о том лишь, чтобы их гостям открывали быстро! В прошлый вторник я простоял несколько минут перед роскошным подъездом и уже потерял терпение, когда мне открыла хорошенькая горничная – хорошенькая несмотря на то, что ее лицо и фартук говорили о недавней возне с каминными решетками. «Ах, сэр, – проговорила она, – журфикс у нас по средам, и если бы вы приехали в среду, здесь был бы лакей в ливрее!» Она взяла мою карточку уголком фартука и сделала это не хуже ливрейного лакея, но что бы с ней было, услышь хозяйка ее маленькую речь?

Кросби ненавидел дом в Сент-Джонс-Вуде и с приездом графини вздохнул немного свободнее. Портман-сквер ближе, к тому же графиня не так навязывала ему свое гостеприимство, как Гейзби. В первый визит его провели в семейную обеденную залу с окнами, выходящими на зады дома. Окна со стороны фасада были, разумеется, закрыты, поскольку официально семья в Лондон не переезжала. Кросби пробыл там с четверть часа, затем графиня сошла к нему во всем величии. Быть может, он еще ни разу не видел ее такой величественной. Платье, чрезвычайно пышное, скользнуло в просторный дверной проем с шуршанием, как будто ему требуются двери еще просторнее. Чепец на графине был истинным дивом, а бархатная мантилья шириной почти не уступала юбкам. Приветствуя Кросби, графиня чуть вскинула голову, и он почувствовал, что его встретили ласково, но слегка покровительственно. В прежние дни он находил графиню приятной, поскольку она льстила ему своим обращением. Из ее манеры Кросби видел, что дает не меньше, чем получает, и чувствовал, что его ценят. Графиня была в его глазах милой обходительной женщиной, у которой ему нравилось бывать из-за ее знатности и положения в свете, и он был не прочь изливать на нее свои лучи. Отчего все изменилось теперь, когда у них стало куда больше оснований для взаимной приязни? Кросби это чувствовал и горько корил себя, что позволил ей взять над собой верх. Как друг графини, он был в ее глазах значительным человеком, и она каждым взглядом и словечком признавала его власть; теперь, в качестве ее зятя, он низведен до жалкой личности вроде Мортимера Гейзби!

– Мой дорогой Адольфус, – сказала она, беря его руки в свои, – день близится, не так ли?

– О да.

– Он очень близок. Надеюсь, вы чувствуете себя счастливцем.

– Разумеется.

– Так и должно быть. Говоря серьезно, я имею в виду, что иначе и быть не может. Александрина сочетает в себе все качества идеальной жены. Я не упоминаю ее знатность, хотя, конечно, вы знаете, как много в этом отношении она вам дает.

Кросби пробормотал какие-то слова о том, что выиграл в лотерею, однако дама не услышала в них должной благодарности.

– Я не знаю большего счастливца, чем вы, – продолжала она, – и надеюсь, моя дорогая девочка увидит, что вы это сознаете. Мне она показалась немного усталой. Вы позволили ей заниматься покупками больше, чем это для нее полезно.

– Она, безусловно, много занимается покупками, – ответил Кросби.

– Она настолько к такому не приучена! Впрочем, при том, как все сложилось, ей необходимо самой всем заниматься.

– Мне кажется, ей это по душе.

– Думаю, она всегда будет охотно исполнять свой долг. Сейчас мы едем к мадам Мильфранк смотреть шелка, – может быть, хотите поехать с нами?

Тут в комнату вошла Александрина, и в каждой своей черточке она выглядела уменьшенным изданием матери. Обе они были крупные, полнотелые, с прекрасными формами и чем-то во внешности, что почти делало их красавицами. Что до графини, лицо ее, если приглядеться, являло глубокие следы возраста, как ему и следовало, однако она не давала случая близко к себе приглядываться и в целом для своих лет выглядела очень хорошо. О ее дочери сверх перечисленного мало что можно сказать лестного.

Александрина, входя, услышала последние слова матери.

– Ах нет, мама, – сказала она. – Адольфус в магазинах совершенно несносен. Нет ничего, что бы ему нравилось, и ничего, что бы ему не нравилось. Ведь правда, Адольфус?

– Вовсе нет. Мне нравится все дешевое и не нравится все дорогое.

– Тогда тебе, безусловно, не следует ехать с нами к мадам Мильфранк, – сказала Александрина.

– Там для него это важно не будет, – заметила графиня, думая, возможно, о своих недавних намеках мистеру Гейзби.

В данном случае Кросби сумел ускользнуть, просто пообещав вернуться на Портман-сквер вечером после обеда.

– Кстати, Адольфус, – сказала графиня, когда он усаживал ее в наемную карету у входа, – сделайте мне любезность, загляните к Ламберту на Ладгейт-Хилл. У него мой браслет лежит уже три месяца. Заберите, если получится, и привезите вечером сюда.

Кросби, возвращаясь на службу,