Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

камине, и Белл знала, что доктор Крофтс не мог различить, как она покраснела. Впрочем, думаю, даже если бы лицо Белл заливал яркий солнечный свет, доктор Крофтс все равно не увидел бы ее румянца, поскольку неотрывно смотрел на огонь в камине.

– В Гестуике поговаривали, что вы и он…

– Выдумка, – ответила Белл. – Пустая выдумка. Так и скажите тем, кто станет ее повторять. Не понимаю, для чего люди сочиняют подобные глупости.

– Это была бы прекрасная партия, и ее одобрили бы все ваши близкие.

– Что вы хотите сказать, доктор Крофтс? Как же я ненавижу слова «прекрасная партия»! В них больше гадкой расчетливости, чем во всех остальных человеческих словах. Вы хотите, чтобы я вышла за кузена, потому что тогда у меня будут большой дом и карета. Знаю, вы мне друг, но такая дружба мне отвратительна.

– Вы превратно меня поняли, Белл. Я имел в виду, это была бы прекрасная партия, если бы вы друг друга любили.

– Нет, я вас поняла. Разумеется, это была бы прекрасная партия, если бы мы друг друга любили. Вы могли бы сказать то же самое, полюби я булочника или мясника. Вы же подразумевали, что это причина его полюбить.

– Я не думаю, что вкладывал в свои слова такой смысл.

– В таком случае вы не вкладывали в них никакого смысла.

В наступившем молчании доктор Крофтс поднялся, чтобы уйти.

– Вы дали мне суровую отповедь, – с легкой улыбкой проговорил он, – и, думаю, я заслужил ее тем, что полез не в свое дело.

– Нет, вовсе не тем.

– Но по крайней мере вы должны до моего ухода меня простить.

– Я никогда вас не прощу, если вы не раскаетесь в своих грехах и не перемените свой гадкий образ мыслей. Вы скоро станете не лучше доктора Груффена.

– Правда?

– О, но я вас прощу. В конце концов, вы самый щедрый человек в мире.

– Да, конечно, я такой. Что ж… до свидания.

– Но, доктор Крофтс, вы не должны считать, будто другие корыстнее вас. Вы не особо думаете о деньгах…

– Я думаю о них очень много.

– Если бы думали, вы бы не приезжали сюда бесплатно день за днем.

– Я правда очень много думаю о деньгах. Порой мое сердце почти разбивается оттого, что я не могу их заработать. Деньги – лучший друг…

– О, доктор Крофтс!

– …лучший друг, если их можно добыть честно. Женщине едва ли понять страдания мужчины, у которого этого друга нет.

– Конечно, мужчине приятно достойно обеспечивать себя своими трудами, и вы это делаете.

– Разные люди по-разному понимают слово «достойно».

– О, мои мерки никогда не были высокими. Я всегда имела некоторую склонность к жизни в хлеву – в чистом хлеву, конечно, со свежей соломкой для постели. Я считаю, из меня напрасно сделали даму. Правда.

– Я так не считаю, – ответил доктор Крофтс.

– Потому что вы еще плохо меня знаете. Мне не доставляет ни малейшего удовольствия менять платье три раза на дню. Мне приходится делать это часто, потому что того требует образ жизни, в котором меня воспитали. Но в Гестуике я не буду переодеваться вовсе, и вы, заглянув на чай, застанете меня в том же коричневом платье, что и утром, – если, конечно, я не замарала коричневое платье утренней домашней работой. Ах, доктор Крофтс! Вы поедете под гестуикскими вязами в кромешной тьме.

– Я не боюсь темноты, – ответил он, как будто еще не намереваясь уходить.

– А вот я ее не люблю, – сказала Белл, – и позвоню, чтобы принесли свечи.

И она потянулась к колокольчику, но доктор поймал ее руку.

– Подождите минуточку, Белл. Свечи едва ли понадобятся до моего ухода, и, надеюсь, вы не пожалеете для меня еще чуточку времени, учитывая, что дома я буду совершенно один.

– Пожалеть для вас времени!

– Так или иначе, либо вы меня прогоните, либо я почувствую себя очень желанным.

Он так и держал Белл за руку.

– Что вы хотите сказать? Вы всегда у нас желанный гость и сами это знаете. Мы рады вам в любой день, но особенно когда вы приезжаете в трудную минуту. Во всяком случае вы никогда не скажете, что я вас гоню.

– Никогда?

Доктор Крофтс все так же держал ее запястье, хотя и оставался сидеть, а Белл стояла между ним и камином. Однако даже и сейчас она не вдумывалась в его слова и поведение. Они знали друг друга очень близко, и хотя Лили по-прежнему смеялась над сестрой, говоря, что доктор Крофтс в нее влюблен, Белл давным-давно себя убедила, что такие чувства между ними невозможны.

– Никогда, Белл? Что, если бедняк вроде меня попросит руки, которую не отдали богатому кузену Бернарду?

Она тут же выдернула руку и быстро отступила на шаг или два. Движение это было почти таким, как если бы он ее оскорбил или произнес слова, которых ему ни при каких обстоятельствах произносить не следовало.

– Ах да! Я так и думал, – сказал он. – Теперь я могу идти, зная, что меня прогнали.

– О чем вы, доктор Крофтс? Отчего вы говорите вздор, пытаясь меня рассердить?

– Да, это вздор. Я не имею права говорить с вами так и, безусловно, не должен был этого делать, находясь у вас дома с врачебным визитом. Прощу прощения. – Теперь он тоже стоял, но с места не двигался. – Вы простите меня до моего ухода?

– За что? – спросила Белл.

– За то, что посмел вас полюбить, любил почти сколько себя помню, люблю больше всего на свете. Это само по себе вы простите, но простите ли вы, что я вам это сказал?

Он не сделал предложения, и Белл не ждала, что сделает сейчас. Сама она еще не вполне осознала смысл его слов и точно не спросила себя, какой ответ ему дать. Иногда мужчина объясняется в любви так, что девушка понимает все в первый же миг, а само признание не застает ее врасплох. Обычно такое бывает, когда они познакомились недавно, а не дружили много лет. Именно так было между Кросби и Лили. Он попросил Лили стать его женой уверенно, ничуть не робея, ибо почти знал, что она этого ждет. И у Лили, хотя она и затрепетала, ответ был наготове. Она уже любила Кросби всем сердцем, купалась в лучах его мужественности, восхищалась его умом, настроила ухо на тон его голоса. Все вокруг знали, что он должен объясниться. Если бы этого не случилось, все сказали бы, что он обманул ее чувства, хотя, увы, увы, впоследствии он обманул их гораздо более жестоко! Однако порой