Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

с изложением причин, по которым четырнадцатое предпочтительнее двадцать восьмого, он не сумел измыслить предлога, отчего ему не стать счастливцем двумя неделями раньше условленного. Первым его порывом было не покориться, не уступать больше оговоренного. Следом пришла другая мысль: что пользы ссориться? Или, вернее, что пользы ссориться именно сейчас? Он считал, что после женитьбы легко сбросит тиранию Де Курси. Как только леди Александрина станет его женой, он покажет, что намерен быть хозяином в семье. Если для этого надо будет совершенно порвать с Де Курси, он с ними порвет. Пока же он подчинится, по крайней мере в этом вопросе. Итак, свадьбу назначили на четырнадцатое.

Во вторую неделю января Александрина приехала заняться свадебными нарядами, а поскольку одна или даже с помощью сестры она бы никак не справилась, вместе с ней приехала леди Де Курси. Впрочем, Александрина прибыла первой и до приезда графини остановилась у сестры в Сент-Джонс-Вуде. Графиня никогда не принимала гостеприимства зятя, но всегда селилась в холодном, неуютном доме на Портман-сквер. Этот старинный фамильный особняк Де Курси она бы давно охотно сменила на что-нибудь по другую сторону Оксфорд-стрит, но граф был непреклонен: его клубы и некоторые меблированные комнаты, которые он иногда снимал, располагались по правую сторону Оксфорд-стрит; с какой стати ему менять старую семейную резиденцию? Так что графиня приехала на Портман-сквер; в Сент-Джонс-Вуд ее на сей раз даже не зазывали.

– Как по-твоему, не лучше ли ее пригласить? – спросил мистер Гейзби жену, почти трепеща, что вновь заводит этот разговор.

– Думаю, нет, дорогой, – ответила леди Амелия. – Мама не очень привередлива, но, знаешь ли, есть мелочи…

– О да, конечно, – сказал мистер Гейзби и больше к этому не возвращался.

Он бы с великой охотой принял у себя августейшую тещу, но ее визит стал бы для него нескончаемой пыткой.

Итак, первую неделю Александрина жила у мистера Гейзби, и за это время Кросби сполна насладился радостями жениховства. Разумеется, ему дали понять, что он должен обедать у Гейзби каждый день и проводить там все вечера, и у него не было ни малейшего предлога манкировать этой обязанностью. Собственно, если бы не визиты в Сент-Джонс-Вуд, он не знал бы, куда девать время. Несмотря на смелую решимость не прятать подбитый глаз и не уклоняться от светских удовольствий из-за следов недавней стычки, он редко бывал в клубе, и хотя столица вновь заполнилась людьми, его нечасто приглашали в гости. Предстоящая женитьба на графской дочери как будто не особо добавила ему популярности, хуже того, свет к нему охладел, и потому обязанность ежедневно являться в Сент-Джонс-Вуд раздражала его не так уж сильно.

Дом для молодой четы присмотрели в очень фешенебельном ряду зданий под названием Принсесс-Ройал-Кресент, примыкающем к Бейсуотер-роуд. Сам дом был новехонький, а улица – недостроенная, так что здесь пахло сырым цементом и валялись груды битого кирпича, зато место считалось вполне пристойным. С одного конца улицы открывался вид на уголок Гайд-парка, другим она упиралась в ряд чрезвычайно приличных домов, где жили посол (из Южной Америки), несколько высокопоставленных банковских служащих и один пэр. Мы знаем, как царапает утонченный слух название Бейкер-стрит и как оскорбляет его само имя Фицрой-сквер. Тем не менее дома там основательные, теплые и просторные. Дом на Принсесс-Ройал-Кресент точно не был основательным, так как в наши дни основательно построенные дома не окупаются. Не был он и теплым, ибо, по правде сказать, для этого требовались еще дополнительные работы. Что до вместительности, хотя гостиная и радовала своими размерами (она занимала всю ширину дома, за исключением угла, выделенного под лестницу), все остальное было довольно тесным, и здание отсутствием тыльной части напоминало херувима. Услышав, что под гардеробную ему отведут чулан под черной лестницей, Кросби сказал, что в таком случае лучше подыскать другой дом. «Поскольку у вас нет собственного дохода, вы не можете получить все сразу», – возразила ему графиня.

Когда вопрос дома только начали обсуждать, леди Амелия уговаривала выбрать Сент-Джонс-Вуд, но Кросби отказался наотрез.

– Мне кажется, вы не любите Сент-Джонс-Вуд, – довольно сурово проговорила леди Амелия, рассчитывая, что он сробеет и вынужден будет откреститься от неприязни к этому району.

Однако Кросби не сробел.

– Да, не люблю, – ответил он, – и всегда не любил. Считайте это предубеждением. Но если бы меня заставили здесь жить, я в первые же полгода перерезал бы себе горло.

Леди Амелия подобралась и выразила сожаление, что ее дом так ему ненавистен.

– Ах нет, конечно, – ответил Кросби. – Я уверен, вам здесь хорошо, и мне очень приятно у вас бывать. Я говорю лишь о том, что сам бы здесь жить не смог.

Леди Амелии хватило ума понять недосказанное, но она пеклась о сестре, оттого продолжала проявлять к будущему зятю заботливое участие и Сент-Джонс-Вуд больше не поминала. Сам Кросби хотел поселиться на какой-нибудь из новых площадей в Пимлико, неподалеку от Воксхоллского моста и реки – главным образом чтобы оказаться подальше от леди Амелии. Однако леди Александрина решительно этому воспротивилась. Если бы они могли обосноваться на Итон-сквер или на улице, ведущей к Итон-сквер, если бы они вползли на юбку Белгравии, пусть и на самый ее подол, невеста была бы счастлива. Поначалу она даже вообразила, что именно это ей и предлагают. Географию Пимлико она знала плохо и едва не впала в роковую ошибку. По счастью, вмешалась заботливая подруга. «Ради всего святого, дорогая, не дай ему увезти тебя дальше Экклстон-сквер!» – в ужасе воскликнула верная замужняя приятельница. После такого предупреждения Александрина держалась твердо, и теперь им предстояло раскинуть шатер на улице, с конца которой виден Гайд-парк.

Мебель заказали под наблюдением леди Амелии, полагаясь на ее опыт. Кросби ограничился словами, что она точно купит все дешевле, чем купил бы он, и что у него не лежит душа к этому занятию. Тем не менее Кросби чувствовал себя жертвой тирании. Он не испытывал желания входить в вопросы кроватей и стульев и потому уступил их приобретение партии Де Курси. И на то была еще одна причина, доселе не упомянутая. Деньги на мебель дал ему взаймы мистер Мортимер Гейзби. Он обратил каждый шиллинг Кросби, до которого мог дотянуться, в неприкосновенный капитал – вдовью часть леди Александрины. Он трудился, приковывая будущего свояка к жернову брачного договора, так, будто от надежности этого крючкотворства зависело пропитание его, Гейзби, детей. И притом он не получал за свои труды ни пенни, не выигрывал ничего в ближайшем или отдаленном времени. Им двигало почти непостижимое преклонение перед титулом лорда Де Курси. По его понятиям граф и всё, до графа относящееся, заслуживали