Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

над ним смеются, а ему что? Вы в музее этом первые посетители за… не помню, за сколько. Фильм свой снял, а его в ютубе с ним забанили. Вывеску купил, а она не горит, – недовольно проговорила Асенька.

И вдруг нежно добавила:

– Дурилка мой.

– Нет, не дурилка, – возразила долго молчавшая Маруся. – Подвижник! На таких людях, как он, все держится.

Асенька покосилась на Марусю с подозрением: уж не собирается ли тощая девица отбить ненаглядного дурилку? Хмыкнула удовлетворенно (вроде не собирается) и пошла заводить старую ниву. Из дома вышел переодевшийся в кэжуал Петр Федорович, погасил вывеску – закрыл на сегодня музей.

– Вы непременно мне позвоните, когда найдете портрет, – торопливо увещевал он. – И насчет Заиюльевой!..

Петр Федорович долго махал вслед ниве, которую суровая Асенька, не чета Михаилу, вела спокойно и без ворчания. Мы даже подскакивали, мне показалось, куда реже – будто рельеф местности здесь меняется в зависимости от характера водителя. А еще Асенька довезла нас не до Чехова, как обещала, а до ближайшей станции московского метро.

– Позвоните ему! – наказала она, прощаясь. – Визитка у тебя в куртке.

И, коротко кивнув на Марусю, снова завела ниву. Маруся сунула в карман руку, вытащила картонный прямоугольник, на котором было напечатано фиолетово-красными буквами: «П. Нагинайло, музей живописца Н. Шишкина, д. С. Прудищи. Интересные экскурсии круглый год!!!». И номер телефона.

– А вы заметили, что в доме-музее Шишкина только одна картина Шишкина? – сказала Антонина весело. – И то не того?

В комнате над круглым столом в доме Нагинайло и правда висела репродукция другого Шишкина, Ивана – «На севере диком», с заснеженной сосной.

– Да какая разница, – с досадой произнесла Маруся. – Разве это главное?

– Нет, я просто… – растерялась Антонина.

– Ладно, я домой, – отрезала Маруся.

– А не хочешь к нам? Звонить Геннадию и искать портрет? – сказала Антонина звонким и преувеличенно бодрым голосом – так она разговаривает, когда на нее кто-то вроде бы обиделся, но это пока не точно.

Маруся в ответ только покачала головой и затянула шарф, который уже и так был хорошо затянут. Точно обиделась. Потом все-таки соизволила объясниться:

– Моя квартира тут почти рядом… То есть твоя квартира.

Тут Маруся посмотрела на меня виновато и даже воровато.

– А если ты разок не уточнишь, что это моя квартира, думаешь, я тебя выселю? – спросила я, с трудом (и довольно безуспешно) подавляя возникшую вдруг неприязнь к Марии-Магдалине Андрющенко.

Маруся нахохлилась и стала смотреть в асфальт. Антонина, вместо того чтобы сглаживать углы, в чем она обычно хороша, смотрела в сторону. Я решила, раз такое дело, посмотреть в телефон. Там показывали заставку с Зайкой и Гришей и один пропущенный звонок от папы. Тут я вспомнила, отчего так злюсь на Марусю. И разозлилась сильнее – уже на себя. Думала извиниться, но не сформулировала за что.

Мы помолчали еще, потом, неловко попрощавшись, разошлись. Маруся направилась к маршрутке, мы с Антониной спустились в метро.

– Блин, нормальный же был день, чего она! – сердито пожаловалась сестра и упала на сиденье, когда вагон резко тронулся.

– Подростки, – пожала я плечами и села рядом. – Чертовы тинейджеры.

– Ладно, до двадцатого марта эта отмазка прокатит, – улыбнулась Антонина.

– А что будет двадцатого марта?

– Марусе исполнится двадцать лет. Будем с нее спрашивать со всей строгостью. Хватит!

– А, ну да, двадцатого марта у нее день рождения. И как ты все помнишь!

– У меня двадцатого февраля, у тебя двадцатого мая… – начала перечислять сестра.

– Хочешь сказать, мой папа принципиально рожает детей двадцатого числа?! – вскинулась я.

– Угу, – спокойно согласилась Антонина. – Именно это я и хочу сказать, что же еще. О принципиальности твоего папы и его уникальной способности к деторождению.

Я вздохнула, потом засмеялась. Антонина тоже улыбалась неуверенно – не решила пока, обижаться на меня или нет.

– Напомню, я тебе точно не конкурент, у меня есть свой отец Геннадий. Плохонький, но свой, – уточнила Антонина, решившая все-таки не обижаться. – Опять вчера лайкнул пост.

– А у нас всю жизнь на кухне висела картина маслом, – сказала я, когда дикторский голос наконец перестал объявлять уважаемым пассажирам следующую станцию. – Сосна Шишкина, другого Шишкина. Такая же, как у Нагинайло. И я теперь думаю: наверно, ее папа рисовал.

– И что?

– А я не знала.

– Да что мы вообще знаем о своих родителях, – махнула рукой сестра.

И мне отчего-то стало легче.

Мы добрались до дома, наскоро выгуляли вдвоем Гришу и сразу же позвонили по скайпу моему папе. На звонок он ответил с краснодарской кухни. Прямо за спиной его висела та самая картина с сосной.

– Привет, звезда, – сказала я. – А мы тебя сегодня по телевизору видели.

– Это где же? – добродушно поинтересовался папа и крикнул куда-то в сторону: – Буду!

– В селе Сухие Прудищи, конечно. А что ты там будешь?

– Оладьи с яблоками, мама печет, – похвастался папа. – Про прудищи не понял… Какие прудищи?

– Сухие же, – повторила я, но решила больше папу не мучить: человека ждут оладьи и мама. – Помнишь, ты давал интервью про художника Шишкина?

– М-м, – задумался папа. – Помню вроде. Про Славкиного отца. Мужичок такой смешной снимал, в бабочке. Только это давно было, я думал, так и не получилась у него передача. Неужели показали? А по какому каналу?

– По зашифрованному, – серьезно сообщила я. – А ты, значит, бывал в квартире художника Шишкина? И картины рисовал?

– Ну бывал, – папа выглядел озадаченным. – И рисовал. Писал. А что за допрос-то?

Допрос! Это мы еще тему Маруси не поднимали – подумала я недовольно. А вслух, при участии сестры Антонины, рассказала папе про Нехорошую квартиру, портрет и наше путешествие в дом-музей Шишкина-Нагинайло.

Папа удивлялся, качал головой и радовался:

– Люблю такие совпадения! А я маме тогда на Садовом сказал, что вроде бывал в этом доме в студенческие годы. Но она (папа понизил голос) не очень любит про мои студенческие годы слушать, так что…

Папа учился в Москве, а мама – она оканчивала институт физкультуры заочно – ждала его по выходным в Белогорске и ревновала к одногруппницам. А ревновать надо было не к ним, а к маме Антонины. Или к маме Маруси… Ох уж мне все эти секреты! Так, погодите. А что за секретная ниша? Кто-то сказал про секретную нишу?

– …была секретная ниша, – говорил папа с экрана. – Николай Иваныч там хранил неудачные наброски и еще хороший алкоголь, который нас, студентов, как вы понимаете, особенно интересовал. Я там впервые дегустировал, например, виски. И не какой-нибудь, а лафройг.

– Украл? – строго спросила я, твердо решившая в чем-нибудь папу уличить.

– Нет,