Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

– Что-то не так? – забеспокоился Петр Федорович и нажал на паузу. – Плохо видно?

– Как раз хорошо, – произнесла я. – А откуда вы знаете… инженера Геннадия?

– О, это интересная история! – живо откликнулся Нагинайло. – Фильм я снимал в двенадцатом году, вскоре после смерти Шишкина. Его ближайшие родственники со мной говорить отказались – сын в грубой форме, внучка – вежливо. Объяснила, что с дедом знакома не была, но обещала прислать несколько фотографий по почте. С возвратом, разумеется. Правда, на фото был, опять же, не Николай Иванович, а его сын Вячеслав. В том числе с друзьями. На оборотной стороне одной из них я прочитал имена этих друзей, а потом разыскал некоторых через социальные сети. Вот, Геннадий Николаевич Козлюк как раз ответил на мой призыв, с удовольствием общался. Они с Вячеславом Шишкиным учились вместе в институте, и Геннадий часто бывал в той квартире на Земляном Валу, которая тогда служила художнику мастерской.

– Да ладно! – не выдержала я. – Геннадий бывал в Нехорошей квартире?!

– А почему вас так это удивляет? – осторожно уточнил Нагинайло. – И почему нехорошей?

Мы с девочками снова переглянулись и решили рассказать Петру Федоровичу все, что знаем. И про разлучницу Марину, и про утерянный портрет, и про то, кем мне приходится словоохотливый Геннадий Николаевич Козлюк.

Нагинайло долго ахал, садился и снова вскакивал, волновался и теребил розовую бабочку на рубашке. Антонина с Марусей тоже много шумели.

– Слушай, а почему же твой папа не сказал тебе ничего про Нехорошую квартиру? – спросила Антонина.

– Сама думаю… Но так-то, что он мог сказать? Я переехала к тебе, он в тот же день переехал в Краснодар. В Нехорошую квартиру не заходил, заходила только мама – ну, когда Зайку унесла. Адрес слышал, но мог его забыть за столько-то лет. Про художника Шишкина я папе и не говорила ничего. Если б тогда, в день новоселья, он нашел парковку, может и рассказал бы, а так…

– Погодите, – дрожа от причастности к сенсации, произнесла Маруся. – А что, если Геннадий Николаевич…

– …знает, где художник мог прятать портрет! – закончил за нее Нагинайло. – Он рассказывал мне немного о квартире. Говорил, что там много потайных дверей, ниш, кладовок. Он в студенческие годы изредка ассистировал Шишкину и работы свои ему показывал. Он ведь тоже рисовал в юности…

– Папа рисовал? – недоверчиво переспросила я.

– Конечно! – хором ответили Петр Федорович и Маруся.

Хм, интересно, значит, Маруся знает, а я нет. Давно у меня не болело в этом месте. Давно я не думала о том, дочь она моему отцу или не дочь. Просто дружила с ней и все, потому что она славная девочка.

– Геннадий Николаевич очень настаивал, чтобы я рисовала, – горячо заговорила Маруся. – Моим родителям все внушал: пусть Маня не бросает это дело, я бросил и жалею. Покупал мне первые профессиональные краски, узнавал про институты, помогал с поступлением. Квартиру вот нашел. Твою. У него, кстати, талант… был, я видела пару его работ. Но что-то не срослось.

Я знаю, что именно не срослось. Мама забеременела, родилась я, и папа стал инженером, мужем и отцом, а не художником. Зато Маруся видела его картины. А еще он покупал ей краски и устраивал в институт.

– А давайте позвоним Геннадию Николаевичу! – торжественно предложил Нагинайло. – У меня сохранился его телефон!

– И у меня! – обрадовалась идее Маруся.

– И у меня, как ни странно. Он же мой отец, – сказала я и поняла, что это прозвучало по-детски, жалко и неуместно.

Антонина моргнула и бросилась спасать положение.

– Давайте лучше досмотрим фильм, – сказала она. – А Геннадию позвоним по скайпу дома. Здесь плохой интернет, я уже пыталась на сообщения отвечать, получается только на каждое второе.

– Как же так, – огорчился Нагинайло, который еще недавно очень настаивал на том, чтобы мы увидели его кино. – Теперь я и не узнаю, чем закончилась эта история…

– Обязательно узнаете, – пообещала я, благодарная Антонине за ее инициативу. – Вы же буквально официальный биограф художника Шишкина (Нагинайло зарделся). Позвоним, все расскажем. Можем подарить музею какие-то вещи из Нехорошей квартиры. Мы там недавно двуспальную кровать нашли… И портрет человека с бородой, сильно, кстати, напоминающего моего отца.

Глаза Петра Федоровича зажглись огнем коллекционерского азарта.

– А как вы считаете, – робко спросил он, – Марина Заиюльева… Она могла бы дать мне интервью? И рассказать о позднем этапе творчества художника?

– Можно попробовать, – сказала Антонина. – Только вы, пожалуйста, перестаньте называть ее разлучницей и разорительницей гнезда. Они с Шишкиным счастливо прожили вместе двадцать пять лет. Она заслужила право называться его женой. И вдовой.

– И кстати, никаких домов на прощанье не жгла, – заметила я.

– Конечно-конечно, – испугался Нагинайло. – Я же не знал… У нее даже соцсетей нет!

Мы вернулись к фильму. Полюбовались еще моим папой, послушали и других знакомых художника – односельчан, однокурсников, коллег. Все они были благожелательно настроены к Шишкину, его словесный портрет получался весьма симпатичным. Роман художника с Мариной Игоревной никто не осуждал – впрочем, о нем никто из опрошенных толком ничего не знал. Обходились предположениями: «Ну, раз он с ней столько прожил и не бросил работать, значит, она его вдохновляла». Или: «Любовь дело такое… Ее не всегда находишь в семье. Тем более мужчина он с детства был творческий». Петр Федорович, появившись в кадре еще и в качестве героя, поведал историю о том, как воровал вишни и почти был бит крапивой. «Увидев, что я маленький и худой, он эту крапиву бросил. Добрый был человек!»

– Это меня жена моя снимала, Асенька, – похвастался шепотом Нагинайло. Мы коллективно удивились, что Петр Федорович женат, но виду не подали.

Фильм заканчивался так: «Жизнь живописца Шишкина доказывает: ни искусство не может помешать любви, ни любовь – искусству. При условии, конечно, что и то, и то является подлинным…»

Когда экран погас, я увидела, что Марусины глаза наполнены слезами. Творчество Петра Федоровича Нагинайло произвело на юную художницу Марию-Магдалину Андрющенко оглушительное впечатление.

Мы еще немного поговорили с основателем музея и засобирались домой. Спросили, можно ли вызвать в Сухие Прудищи такси. Петр Федорович снова растворился в темноте дальней комнаты, а через минуту вместо него к нам вышла дородная серьезная женщина – стало быть, Асенька, жена.

– Доставлю в Чехов, – лаконично пообещала она. – Одевайтесь.

Мы послушно надели куртки, сняли войлочные бахилы, вышли на улицу, задышали ударившим к вечеру морозом. Красные буквы «ЕЙ ШИШ» продолжали честно гореть.

– Все деньги тратит на музей. В костюм наряжается, говорит: я на работу! Хотя вообще-то на автобазе работает в Разореново. Все