Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— А разве она могла поступить иначе? — с удивлением ответила наконец Тасенька на мой вопрос вопросом.

— Но почему, почему? — наседал я на нее.

Тася явно колебалась. Перевела взгляд с меня на Машу, стоявшую у окна и весь мой «допрос» не проронившую ни слова, потом снова посмотрела на меня растерянно…

— Знаете, Валентин Александрович, я ведь только практикантка. Я плохо знаю Киру Серафимовну, наговорю еще чего-нибудь плохого. Может, на ваши вопросы о школе ответит лучше Мария Семеновна?

Теперь мы оба с ней уставились с ожиданием на Машу. А Маша, не удостоив нас взглядом, равнодушно пожала плечами: надо, мол, так отвечу.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Тасенька. — А то я могу наговорить такого… Так я могу идти?

Она встала, аккуратно оправила платье… Какая славная вдовушка! Неужели у нее так никого и нет? Странно, при встрече с такой миловидной вдовушкой глаза можно потерять, а вот поди ты — одна.

— Да, конечно! Спасибо за рассказ о вашей подруге.

Я проводил Тасеньку в прихожую, подал ей пальто.

— Так вы разберетесь теперь? — спросила она на прощание. — Не передавала Люся пистолета Кружкову, я это знаю точно. Пистолет у нее пропал в школе, понимаете?

— Понимаю, Тасенька, понимаю. Спокойной ночи.

— До свиданья, — сказала Тасенька. — Так я могу сказать Люсе, что вы правильно разберетесь в ее деле?

— Конечно! Даже обязательно скажите. Только пусть она больше следствие не запутывает. Пусть говорит только правду.

— Спасибо вам, — улыбнулась Тасенька. — Мы вам так благодарны.

— Пока не за что. До свиданья.

Я вернулся в гостиную. Маша стояла все в той же равнодушно-усталой позе — ждала меня.

— Ну что ж, Маша, — сказал я, опускаясь в кресло, еще хранившее тепло нашей гостьи. — Расскажешь мне, почему Краскова пошла на подставное лицо?

Маша тяжело вздохнула, закусила нижнюю губу, еще раз, теперь уже как-то иначе — с ожесточением, что ли? — вздохнула, прошла к столу, открыла сумочку и вынула из нее вчетверо сложенный белый лист бумаги. Развернула и протянула мне:

— Я была сегодня у судьи. Ты должен от себя написать такое же, тогда наше дело разберут вне очереди.

У судьи? Дело? Я с недоумением, чувствуя, как вдруг противно заныл затылок — это у меня бывает от переутомления, взял лист, поднес к глазам, строчки прыгали, Маша всегда пишет аккуратным, каллиграфическим почерком, чтобы понимали первоклассники, а тут все вкривь и вкось… «В нарсуд г. Верхняя Губа… Прошу Вас развести меня с гр. Зайцевым Валентином Александровичем, бывшим моим мужем, так как дальнейшая совместная жизнь с ним невозможна. Причина: он любит другую женщину». И подпись: «М. С. Телегина».

VIII

Затылок ныл не переставая. На меня вдруг навалилась страшная тяжесть. Зачем она ходила к судье? Это ведь дело загса… Затылок ныл, ныл… Такое чувство, что целый день таскал пятипудовые мешки с картошкой, было в моей биографии и такое — работал на овощебазе, когда учился в институте, это было еще до знакомства с Галочкой… Конечно, в суде о Галочке все знают, в нашем «доме правосудия» такие новости расходятся мгновенно. Как все нелепо, глупо! А Маша ждет… Нет, что-то не так. Ничего она не ждет. Она тоже выглядит так, как будто целый день таскала пятипудовые мешки с картошкой. А теперь она отдыхает, она свою работу закончила. Не помню, чтобы я видел ее такой раньше — измученной и какой-то… просветленной? Странно, но она совершенно не волнуется — даже ногти не кусает. Стоит у окна, смотрит себе под ноги… Ждет. Нет, такой я ее не помню. Измученная и… уверенная? Алеа якта эст…[35] Да нет, такое впечатление, что она уже и Рубикон перешла. Свой Рубикон… Как ноет затылок! Эх, Маша, Маша…

Но что-то было еще новое… В Маше? Нет, вообще. Вокруг меня. Ах да, тишина. Обычно наши с ней объяснения всегда носили такой сценически бурный характер… А, Сашка! Вот чего… кого нам не хватает. Сашка-эксперт, Сашка-свидетель, Сашка-судья…

— Маша…

Приподняла чуть брови в знак внимания — слушаю, мол. Не помню я ее такой. Хотя нет, видел однажды: на похоронах Ивана. Тогда она мне объяснила: «Не могу больше реветь — вся выревелась. Подло, знаю, так думать, но мне стало как-то легче. Пусть судачат — наплевать». И сейчас она тоже вся «выревелась». И сейчас ей тоже на все наплевать. К судье ходила — это ведь тоже мужества надо набраться.

— Маша… А где Сашка? Спит?

Маша неохотно покачала головой — из стороны в сторону. Как понимать? Не спит?

— Знаешь, Валя, так нам всем будет лучше. — Голос у Маши глухой, она и в самом деле, кажется, основательно проревелась, но говорит спокойно… Вся выревелась. — Мы все заврались: и я, и ты, и Сашка. Сашка был таким честным мальчишкой, а теперь ему стыдно смотреть мне в глаза. И мне тоже. Сколько можно? Я обманываю себя, что ты относишься ко мне хорошо, что Сашку любишь… Нет, в этом я себя не обманываю: Сашку-то ты любишь. Но разве этого достаточно? — Маша вздохнула. — Такое все время чувство, будто я украла. Тебя украла, счастье твое… И Сашка все это понимает. Может, объяснить свои чувства и не умеет, но понимает, я это знаю. Я ведь уже шестнадцать лет имею дело с такими, как Сашка. Я знаю, что они думают, что у них на душе. Они, Валя, на все реагируют гораздо сильнее взрослых. Только молча все переживают, в себе. Ревут по пустякам, а все серьезное на них навешивается камнем. Не знают, как сбросить, вот ж ходят окаменевшие. И Сашка давно уже ходит окаменевший. Не замечал разве?

— Да… Есть что-то такое.

Меня убил Машин тон — рассудительный, полный горечи, но… Такой уверенный, такой правый! Я сам себя в это время чувствовал одним из тех «младшеклассников», с которыми Маша умеет и разговаривать и ладить отлично.

— Ты не обижайся,