Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Валя, что все так вышло. Для Сашки, я знаю, будет страшным горем — он тебя тоже любит… — Голос Маши дрогнул, но она справилась с собой, вздохнула вновь и продолжала: — Наверное, тебе лучше уехать. Нам будет трудно всем троим жить в одном городе. А квартиру давай разменяем. Не знаю, получится ли… На Город обменять очень трудно.

Я ее не перебивал. Я ее слушал с удивлением, а она говорила неторопливо, спокойно, выкладывала мне все обдуманное, наболевшее, что, очевидно, носила в себе все эти годы, с тех пор как мы поженились, — я ее никогда раньше не видел такой рассудительной, такой мудрой, черт побери! Вот тебе и Маша-растеряша…

Да, я знал, конечно, что не такая уж сахарная у Маши была жизнь со мной при всей моей терпимости и «ангельском характере»; но что жизнь с Иваном, при всем его самодурстве и вывихах, для нее, для Маши, была куда интересней, — это для меня была новость.

— Он ведь, Валя, был как ребенок: если что натворит, так потом долго себя чувствует виноватым, — объясняла мне Маша сама виноватым тоном, — а тогда он такой ласковый бывал, такой обходительный, что я и не знала, какой мне самой-то быть. — Маша вздохнула. — Тебя вот интересует Кира Серафимовна, наша директриса. Непонятна она тебе: зачем пошла на подставное лицо?

— Да разве она знала об этом?

— Может, и не знала — какое это имеет значение? А скорей всего — знала. И одобряла. Потому что она так любит школу, что ей просто невыносима даже мысль о том, что какая-то другая школа на этих соревнованиях может оказаться лучше ее школы. И я ее понимаю, может быть, и я бы сама так же поступила. А вот ты бы, наверное, никогда. Верно?

— Гм… Почему же? — растерянно пробормотал я.

Но окончательно она меня сразила вот чем:

— А Сашку я отправила к маме. Зачем ему слышать наши разговоры? И от тебя ему нужно отвыкать. Ты уж не обижайся, пусть он поживет у мамы до твоего отъезда.

— Но, Маша!..

Маша покачала головой — не перебивай, мол.

— Так нам всем будет лучше. Сашка за последний год стал гораздо хуже. У него появились свои тайны, приятели… Вот, тебя интересует Кружок, а это Сашкин лучший друг. Только так зовут не старшего Кружкова, а Мишу, Сашкиного приятеля. Да ты его видел у нас — круглый такой, в самом деле как кружок. Его все мальчишки во дворе так зовут, один Сашка по имени — потому ты и решил, что так зовут его старшего брата…

— Это не я решил. Такие сведения у Тимчука.

Маша поморщилась:

— Может, и старшего так зовут — не знаю. Я старшего совсем не знаю. А Мишка — очень славный мальчишка. Но вот… — Маша замолчала. Потом, решившись, сказала: — Фантазер он большой, он же у меня учился сначала, в первом классе. Так я не знала, чему верить: все у него придумки, затеи странные… А теперь вот он и на Сашку так влияет, и Сашка стал таким же.

— Но разве это плохо?

— Плохо, — отрезала Маша. — Я теперь не знаю, чем он живет. А я — мать, я должна все знать. И еще я знаю, что эта отчужденность Сашки идет от тебя — он копирует тебя, Валя. Ты всегда для меня был… — Она запнулась, покраснела слегка, но все же решилась: — Чужим. А теперь и Сашка таким же становится. Извини меня за откровенность.

— Да я понимаю…

Но Маша опять нетерпеливо покачала головой — помолчи.

— Ты никогда не интересовался, чем живу я. Но я не обижалась. Я воспринимала это как нужное, такой человек, думала, до тех пор не обижалась, пока не поняла, что у тебя есть еще одна жизнь, что ты все время думаешь о другой. О другой. — По Машиному лицу пробежала судорога. Но она опять довольно легко — так непохоже на нее! — с волнением справилась и закончила твердо: — Ты никогда не переставал думать о Галочке. Я так больше жить не могу. Я не хочу, чтобы ты был такой… — Она запнулась, но быстро подобрала нужное слово: — Такой раздвоенный. Извини за откровенность.

— За что, Маша? Я впервые все это от тебя слышу и…

— Не надо больше ни о чем говорить, — подняла руку, словно защищаясь от меня, Маша. — Иди спать, у тебя завтра будет трудный день. Иди.

И я, сам себе удивляясь, покорно поднялся, покорно сказал «спокойной ночи» и пошел спать. А раздеваясь, обратил внимание, что держу в руках Машино заявление: «В нарсуд г. Верхняя Губа…»

Настольный будильник, Машин подарок, показывал четверть третьего. Вот это поговорили! Объяснились… Спустя три года. Как все было просто, ясно… И Галочка меня обвиняет в том же: «Ты всегда жил в каком-то чудовищном мире! Ты никогда не хотел считаться с реальностью! Твоя доброта настолько же абстрактна, насколько и нелепа! Ты готов всех облагодетельствовать, не имея на то ни средств, ни права! Ты… ты… варвар!»

И с какой же она ненавистью выкрикнула мне все это в лицо! И выходит — права? Разве Маша мне все эти три с лишним часа не то же самое втолковывала? Только тихо, спокойно, рассудительно…

Доброта ко всему миру! Какая чепуха! А разве не так? «Жила-была на свете добрая-добрая капустка…» Прекрасная сказка со скверным концом. «А когда ночью ударил первый мороз, то все друзья капустки, которых она одарила своими листьями, только посмеивались над доброй и глупой кочерыжкой, к утру превратившейся в сосульку…»

В сосульку… Знобит что-то. И голова тяжелая… Как случится что-нибудь плохое, так передо мной тотчас возникает полутемная, тесная изба, кровать, придвинутая к печи, пестрое лоскутное одеяло… Что может быть страшнее участи приносящего матери весть… о смерти сына? Сколько лет прошло, а все слышу, слышу ее горячечный шепот: «Не ты виноват, Валик, не казнись. Корни порвал он… Вот если б Алеша не уехал… А корни у него… тут остались. Дома…»

Тетя Тася пережила своего младшего сына ровно на две недели. И так я ее и не смог