Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

хотя догадываюсь, что это переходный возраст, он уже давно запрещает мне купать его, сам моется, Валя, переходный возраст… А тебе он за шахматами тоже ничего не говорит — что это с ним?» А Сашка в последнее время к шахматам вдруг потерял прежний интерес… Иногда вдруг загорится, но играет помалкивая… Неужели Латышев прав? Другие интересы?

Особенно отчужденным Сашка становился, я это чувствовал, когда на Машу накатывал очередной «стих». В такие дни Маша металась по квартире, часто плакала — в одиночестве, в ванной, но иногда сил на маскировку у нее не хватало, и тогда она уже срывалась по-настоящему, не стесняясь даже Сашки. «Я знаю, знаю, — сжав виски ладонями, — бормотала она, обращаясь не столько ко мне, сколько, как я догадывался, к Сашке. — Ты живешь с нами из сострадания, из-за Ивана, ты просто добрый, а любишь ты…» — «Маша! — обрывал я, начиная терять терпение и выталкивая из комнаты Сашку. — Опомнись!» — «Я дура, да?» — ее рыхлое от слез лицо передергивала болезненная гримаса. «Маша! Постыдись Сашки!» — «А Сашка, мой сын единственный, он должен все знать, все равно рано или поздно мы с ним останемся вдвоем, я это знаю, твоя доброта к нам ужасна, как пытка, ты даже не представляешь, как мне плохо с тобой, я ведь не умею играть в шахматы, я не знаю, что у тебя на уме, но зато я точно знаю, что ты живешь с нами из сострадания, а сам все время думаешь о Галочке…»

В этом месте, при упоминании о Галочке, у меня мгновенно отказывало терпение, а с ним и всякие тормоза, я вскакивал и убегал в другую комнату. Маша, если бывала в запале, схватив Сашку за руку, пыталась прорваться следом, но чаще расширенными от страха глазами провожала меня до двери, а потом уходила отревываться в ванную. А умывшись и кое-как приведя себя в порядок, она возвращалась, останавливалась у порога и долго и нудно извинялась за свое дурное настроение. «Я отвратительная баба, знаю, — говорила она громким шепотом, все больше повышая голос. — Я знаю, только не сердись, пожалуйста, прости меня за откровенность, я так виновата перед тобой, что отняла у тебя Галочку…» — «Маша! Сколько можно?» — «Прости меня, Валя, но я ничего не могу с собой поделать, она была такая красивая, я так хорошо помню ее лицо, а как посмотрю на себя в зеркало…» — «Маша!» — «Извини, Валя, но мы должны с тобой как-то договориться, я так больше не могу жить…» — «Маша!» — «А Сашка тебя так любит, так страдает, когда я ему говорю, что нам с ним придется жить вдвоем…»

Единственное спасение у меня в таких случаях — уезжать в командировку. Но, во-первых, не всегда ведь можно уехать в район, когда тебе надо; а во-вторых, Сашку с собой ведь в командировку не заберешь, значит, ему-то Приходится выслушивать все это. Но Сашка — мужественный парень: никогда, ни разу он даже словом не обмолвился о том, что ему в мое отсутствие, потеряв голову, наговаривала мать. Только замечал, что с каждым разом он все неохотнее садился со мной играть в шахматы. Сашка, Сашка… Чтобы не пугать Машу, я все эти годы, с тех пор как мы поженились, любыми способами избегал поездок в Город. «Почему ты отказался ехать в областную прокуратуру? — наседала в таких случаях на меня Маша, а у самой уже губы мелко подрагивают, а у самой уже стеклянный блеск в глазах… — Я хочу Галочке сделать подарок, она так любит кожаные вещи, а у нас в универмаге появились литовские сумочки, она такие обожает, я помню, так ты разрешишь мне потратиться, отвезешь ей от меня…»

А Галочка, так и не дождавшись подарка от Маши, приехала сама. И все теперь так запуталось… Как она сказала? Там, в железобетонном тире: «Вчера ходила по улицам… Почему ты убежал от меня? Это же просто неприлично!..» Хотя… Сегодня у нее званый обед у «пома» Волошевского. Высокоинтеллектуальная беседа о праве и долге, море французского обаяния…

Ах, Галочка!.. Зачем она приехала? А послезавтра уедет домой. Д о м о й… Наконец-то у нее появился  с в о й  дом. И даже с мужем. И даже с личной машиной. Как хорошо, прекрасная маркиза!..

Но и у меня ведь есть свой дом! «Валя, я готова разбиться в лепешку, только бы тебе было дома хорошо и уютно, я знаю, у меня мещанский вкус, но я так хорошо чувствую, что тебе нравится, а что нет, что я все постепенно заменю так, как тебе нравится, ты только не стесняйся, ты мне прямо в глаза говори, что у меня плохо в доме, я ведь хорошая хозяйка, только я теряюсь от того, что не знаю, что тебе нравится, а мне так хочется, чтобы у тебя все было красиво, опрятно, знал бы ты, какое мне наслаждение доставляет стирать твои белые рубашки, я так тобой любуюсь, когда ты в чистой рубашке, отглаженный весь, следователь должен вызывать у всех уважение даже внешним видом, что Ивану было все равно, а тебе так идут модные галстуки, и вообще, когда ты дома, у меня так хорошо на сердце, что я готова все в доме вымыть и вычистить заново, даже Сашку вымыть, но он злится, он себя считает уже взрослым, но ему тоже нравится чистый, опрятный дом, он тоже мечтает о таких же галстуках, какие ты носишь, и вообще — это просто здорово, когда у человека есть свой дом, который ему по душе, где можно отдохнуть и почувствовать себя человеком…»

А дома меня ждал сюрприз.

— У нас гости, — объявила Маша, едва я открыл дверь в квартиру.

Против ожиданий, Маша была в шерстяном платье, в котором мы с ней показываемся на праздники, она этим вязаным платьем очень дорожит; против ожиданий, Маша держалась молодцом, была даже чуть подрумянена, а волосы перехвачены чуть повыше лба так красящей ее красной лентой…

— Вот как? — удивился я не столько гостям, сколько Машиному виду. Удивился и обрадовался: «Уф! Неужели пронесло? Бывает же везение…»

Но через секунду я удивился еще больше. А может, и обрадовался. Гостям. Точнее — гостье.

— Тася? Какими ветрами?

Тася Комкова, немного смущенная, чуточку растерянная, поднялась мне навстречу из кресла и неловко, лодочкой, протянула ладошку.

— Извините, Валентин