Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Посмеялись.

— А жаль, — протянул Тимчук, — если этот Кружок ворюгой окажется. Такие ворюги опасные. Это уже не защитник Родины, а враг. А вот почему он мог врагом оказаться, а, Зайцев? Вот что меня мучает…

Тимчук, задумавшись, медленно из стороны в сторону качал большой сивой головой, и в такт на тугой, промокший от пота воротник форменной рубахи наплывала толстая складка шеи. Безобразно толст был майор Тимчук, килограммов на сто двадцать тянул, а между тем какой-то гусарской лихостью веяло от его могучей фигуры, от кустистых и тоже сивых, казалось, самостоятельно живших на угристом лице майора бровей, от светлых, по-ястребиному зорких глаз.

— Ах, какой покой! — вздохнул Тимчук. — Скорей бы уж зелень, люблю лес, Зайцев, ох как люблю! Особенно когда грибки пойдут… Какую я жареху готовлю! Приглашаю — завяжи узелок… Да куда провалился Латышев! А, — крякнул с досады Тимчук. — Едет.

Латышев привез двух свидетелей: какую-то женщину лет под пятьдесят, которая только что и знала, так «стреляли, товарищи милиционеры, сама слышала», и того самого активиста домоуправления, которому тринадцать котов и кошек причинили ущерб на двести рублей.

— Александр Леонидович, — представился он, пожимая руки мне и Тимчуку.

А потом стал рассказывать. По его рассказу выходило, что он дважды выслеживал группу подростков, однако на расстоянии, так как боялся быть узнанным, провожал их до вот этого карьера, а затем, по его словам, чуть ли не ползком, когда начинались выстрелы, подбирался к борту.

— Вот там, товарищи, — показал он на уступ где-то метрах в двадцати ниже. — Вот там и есть база.

— Ага, — сказал Тимчук. — Вот мы ее сейчас и осмотрим — эту самую базу.

Напрасно мы с Латышевым отговаривали его от этого рискованного предприятия — сорвешься на скользкой глине, будешь греметь до дна! Майор был неумолим:

— Ты, Латышев, побеседуй пока с товарищами активистами, а ты, следователь, если есть желание, — за мной. Я первым.

Какая там беседа с активистами! Мы все пятеро, буквально затаив дыхание, смотрели, как тучный майор, без конца оскальзываясь и пластаясь по берегу, все ниже и ниже сползал к уступу борта карьера. Но все обошлось благополучно, и, когда майор помахал рукой, я пополз тоже. А отряхнувшись от глины, что можно было, конечно, отряхнуть, я с изумлением увидел перед собой квадратное отверстие, в которое, пыхтя и ругаясь на чем свет, протискивался Тимчук.

— Давай, Зайцев, лезь, — услышал я глухой голос майора из пещеры. — Вон что тут такое…

Пещера была явно искусственного происхождения — с приличную комнату. Потолок кое-где подперт досками и столбиками. Но не это было главным, и не это, без конца чиркая спичками, осматривал Тимчук. Стол, сколоченный из половой рейки, две скамьи возле стола — из той же половой рейки, в изобилии вырабатывавшейся на лесобирже, топчан, покрытый старым одеялом, тоже самодельный… Больше я ничего толком рассмотреть не мог, но тут майор, пыхтя и отдуваясь, извлек из-под топчана какое-то странное сооружение — цилиндр, диаметром сантиметров пять, сплющенный у одного конца, покрутил в руках и попросил:

— А ну-ка подожги.

Я чиркнул зажигалкой, и майор поднес цилиндр к огню. Огонь от зажигалки медленно переполз на фитиль, торчащий из цилиндра, и вся пещера осветилась тусклым чадящим огнем.

— Скажи-ка, Зайцев, а ведь это гильза от снаряда, — с удивлением произнес майор. — Где же это они ее раздобыли? Старая, однако целая, керосин держит… Гм. Неужели от гражданской войны сохранилась? И нашли ведь где-то… В нашем музее, Зайцев, не помнишь, есть такие?

В музее, припомнил я, есть какие-то гильзы — во время гражданской войны здесь, под Верхней Губой, шли жестокие бои, список погибших красногвардейцев на обелиске длинный — не меньше ста человек. Но такие ли там, в музее, гильзы?

— Да нет, — отвечая сам себе, сказал Тимчук. — В музее краж не было.

А потом мы с ним внимательно осмотрели всю пещеру. Барахла сюда натащили порядочно: какие-то старые половики, шуба с клочьями шерсти в дырах, лопаты, метла, чугунок, кастрюля — все чисто вымытое, хотя и со следами свежей сажи, шесть алюминиевых ложек, полбулки довольно черствого хлеба в полиэтиленовом мешочке, крупа, кусок сала… Но больше всего меня поразили многочисленные афиши, содранные, очевидно, со стендов кинопроката: актрисы с застывшими улыбками, скачущие кони, падающий на землю солдат с неестественно вывернутой рукой…

— Не туда смотришь, — буркнул Тимчук, поднимая коптящую гильзу над головой: у входа пещера была довольно высокой, и здесь афиши покрывали стену в два ряда. Но верхний ряд афиш… — Прав, выходит, Латышев, — угрюмо сказал Тимчук, и только теперь я сообразил, что это не афиши, а мишени.

Водя коптилкой перед мишенями, Тимчук комментировал:

— Неплохие здесь собрались стрелки, как погляжу. Смотри: десятка, семерка… Еще десятка! М-да… А пули-то малокалиберные… Как же они, мерзавцы, стреляли? Подержи-ка, — подал он мне коптилку.

Попыхтел и снял со стены одну из мишеней. Мишень оказалась на фанерке, искрошенной пулями. Но в стене никаких следов от пуль видно не было.

— Так, — сказал Тимчук, оглядываясь на светлый квадрат входа в пещеру. — Понятно. На площадке мишень ставили. Удобно, хорошо видно… Ах, мерзавцы! По лесу били… Ах, мерзавцы!

Я выглянул в отверстие: прямо передо мной в вечерней тишине покоился сумрачный котлован. Почти в створе, чуть левее, темнели копры двух шахт, а дальше за ними — тайга. Метров пятьсот…

— Давай искать дальше, — вздохнул Тимчук.

И мы в конце концов нашли — на одной из досок, подпиравших потолок, был устроен тайник: семь рублей с мелочью, отличный охотничий и явно самодельный нож, коробка с капсюлями «жевелло», пять коробков спичек, набор рыболовных крючков — в круглой пластмассовой коробке, а на самом дне — увесистый, аккуратно и многократно завернутый в полиэтилен пакетик.

Я стянул с пакетика резинку, развернул пленку. На стол выпала коробка: «Патроны. Спортивно-охотничьи. Калибр 5,6 мм, I категория. Сделано в СССР».

— В таких коробках пакуется по пятьдесят патронов, — прогудел Тимчук. — Открой, сколько там осталось…