Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

додуматься… Или так насолить, чтоб… Мерзость. «Как-то: в открытую форточку в квартиру гр. Тюфякова (Вокзальная, 12, кв. 16) в отсутствие съемщиков запущены тринадцать кошек и котов — 2 мая…» Я представил себе эти тринадцать кошек и котов в квартире гр. Тюфякова и не выдержал — расхохотался.

— Вот, вот, — сообразил Тимчук. — Я тоже, понимаешь, хохотал до коликов. А знаешь, какой счет за испорченную мебель предъявил гражданин Тюфяков? На две сотни! Они же передрались, эти коты, все изодрали в клочья!

Остатки смеха пришлось проглотить.

— Кхм, кхм… Но ведь шестнадцатая квартира на втором этаже! — удивился я.

— Вот, вот, — подтвердил Тимчук. — И никто, понимаешь, не видел, как эти сорванцы среди белого дня, в праздники, понимаешь, насовали этому Тюфякову тринадцать одичавших котов!

— Но почему именно Тюфякову?

— А черт его знает! Ты почитай, почитай, там рапорт длинный, там таких кошачьих историй…

Тимчук с досадой махнул рукой.

— Всему есть свое объяснение, — возразил молчавший до этого лейтенант Латышев. — Гражданин Тюфяков Александр Леонидович — активист домоуправления, помогает в борьбе с несовершеннолетними правонарушителями.

— А! — вспомнил я этого гражданина Тюфякова: высокий такой, плотный, седой, ходит в фуражке полувоенного образца, подозреваю, в прошлом военный, а голос жиденький… Как он командовал? Раз поймал меня вечером у дома, наверняка караулил, и говорит: «Вот вы, товарищ, работаете следователем, а между тем никакого участия в борьбе с правонарушениями в нашем домоуправлении не принимаете…» Не удивительно, что эти самые «несовершеннолетние правонарушители» насовали ему тринадцать кошек и котов — было, наверное, за что. Хотя мысли эти, конечно, крамольные, однако понять ярость Тимчука можно: лейтенант Латышев действительно на этот раз чего-то «не тово».

— Естественно, если рассматривать каждый случай в отдельности, — продолжал Латышев обиженным тоном, — то все это может представиться чуть ли не детскими проказами. Однако в сумме — это уже хулиганство, причем организованное, Борис Степанович. Все это дело рук одной группы подростков. Уже начала прорисовываться система — вот что опасно, Борис Степанович. И позвольте еще раз заметить: слухи о том, что группа вооружается, больше того, уже имеет огнестрельное оружие, — далеко не слухи, а точные данные. Я имею на этот счет показания товарищей…

— А иди ты со своими показаниями! — отмахнулся Тимчук раздраженно. — Какая-то баба, понимаешь, трепанулась…

— Выстрелы слышали, товарищ майор, — перешел на официальный тон Латышев.

— Выстрелы? — повернулся я к Латышеву. — Где? Когда?

Латышев встал и подошел к плану города, висевшему за спиной Тимчука. План был выполнен в цвете — роскошная картинка, гордость горотдела: синий овальный пруд, зеленые бульвары, коричневые кварталы деревянных домов Верхнего Увала и Заречья, оранжевые прямоугольники заводских цехов, голубые — каменных домов заводского и привокзального поселков…

— Вот здесь, — нашел Латышев точку у лесобиржи, у старого карьера рудника. — Слышали выстрелы двадцать восьмого, двадцать девятого, тридцатого апреля и первого мая. Как правило, вечером, между восемью и девятью часами.

— То есть перед заходом солнца… Гм.

— А кто слышал?

Латышев указал на карте крайние, западные дома привокзального поселка. От карьера их отделяет метров триста глухого, заваленного мусором пустыря. Могли слышать, могли… Даже стрельбу из малокалиберного пистолета.

— Чушь! — зарокотал Тимчук. — У меня младший, сукин сын, тоже Борька, девять лет в апреле исполнилось, сообразил такой самопал из спичек!.. Как жахнул — так зеркало долой. Как сам при этом цел остался — удивляюсь.

— А у вас есть какие-нибудь сведения об этой группе? — спросил я Латышева. — Ну, фамилии, клички…

— Так я ж тебе говорил! — перебил меня Тимчук недовольно. — Кружок там верховодит — давно всем известно.

— Владимир Кружков, — подтвердил Латышев. — Шестнадцать лет, парень без определенных занятий, бывший ученик девятого класса, исключен за хулиганские выходки, две беседы в детской комнате…

— Бывший? — удивился я. Но не самому слову, а… Как он употребил это слово — мой участковый? С таким оттенком презрения… Не умеет так говорить лейтенант Латышев, никогда я от него не слышал такой тонкой иронии… И тут я вспомнил: Кира Серафимовна! «Мы не можем отвечать за халатное отношение к государственному имуществу своих бывших преподавателей…» Что-то многовато у тебя, дорогая Кира Серафимовна, развелось бывших. Или я ошибаюсь? Не та школа?

Я нашел в блокноте телефон директрисы седьмой. На месте ли она? Уже около семи…

— Ткачева слушает, — подтвердила мои догадки телефонная трубка — Кире Серафимовне сейчас не до отдыха! Спасать честь школы нужно. От следователей, от прокуратуры спасать!

— Вас беспокоит следователь Зайцев, Кира Серафимовна. Скажите, пожалуйста, у вас в девятом классе не учился ли некий Владимир Кружков?

— Учился, к сожалению, — бесстрастно заявила Кира Серафимовна. — Исключен без допуска к занятиям в четвертой четверти.

Четвертая, четвертая… Сашка болтался, надоедая мне шахматами, на весенних каникулах около недели. Где-то в конце марта… Или в начале апреля?

— А когда у вас началась, Кира Серафимовна, четвертая четверть?

— С седьмого апреля…

— Понятно, понятно… Извините, еще один вопросик… Разрешите?

— Пожалуйста, — ледяным тоном разрешила Кира Серафимовна — ох как ей не хочется отвечать ни на один, даже самый маленький вопросик! А тут еще такой вопросик…

— Скажите, пожалуйста, а этот Владимир Кружков у вас не был членом стрелковой команды? Раньше, естественно, до исключения…

Несколько секунд телефонная трубка молчала. Нехорошо так молчала, очень нехорошо…

— Да, — услышал я наконец. — Он  б ы л… — подчеркнула она слово «был» еще большим нажимом в голосе, — …до исключения из школы членом стрелковой команды. У вас все вопросы ко мне?

— Большое спасибо, Кира Серафимовна. Вы очень облегчили работу следствию.

Несколько секунд в трубке была напряженная тишина — я это чувствовал, я, кажется, даже видел перед собой непреклонно вздернутую седую голову, сухо и неприязненно поблескивающие очки без оправы, белый кружевной воротничок и орден чуть ниже… Я уже готов был выслушать ироническую реплику о том, что она, Кира Серафимовна, рада оказать такую важную услугу следствию, но тут вдруг телефон запикал: Кира Серафимовна, никак не отреагировав на мою благодарность, положила трубку на аппарат.

Еще несколько мгновений