Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Да ну! — любезно улыбнулась Галочка. — Да, я заметила: она, кажется, даже чересчур обожает свою школу.

— Да, да, — подтвердил Волошевский. — У меня в этой школе учатся и сын, и дочь… Правда, дочь пока ходит в так называемый «нулевой класс»… Это ведь тоже инициатива Киры Серафимовны! Об этих ее «нулевых классах» писала даже областная газета… Да. Вообще, трудно себе представить, сколько вложила труда Кира Серафимовна в свою школу. Вы знаете, когда я бываю там, она меня обязательно водит по классам профориентации. И вы знаете, я просто поражаюсь ее энергии: далеко не каждое профессионально-техническое училище имеет такое оборудование! Слесарные и токарные станки, макеты — действующие, понимаете! — мартеновских печей, модель доменной печи… Нет, это, знаете, просто надо беззаветно любить свое дело, чтобы создать при общеобразовательной школе, по сути дела, техникум. Кстати, вы знаете о том, что очень многие ее воспитанники, выпускники седьмой школы, принимаются на завод сразу с профессиональным разрядом! И, конечно, Киру Серафимовну можно понять: когда произошло несчастье с пистолетом, она это приняла очень близко к сердцу…

— Вы правы, Андрей Всеволодович, — подтвердила Галочка. — Настолько близко, что даже пыталась выставить нас из школы.

— Вы шутите! — воскликнул Волошевский. — Очевидно, вы не так ее поняли…

— Галочка все правильно поняла, — вырвалось у меня неожиданно: черт бы побрал мое «автономное существо»! — У Ткачевой даже мысли не могло родиться, что в ее образцово-показательной школе может произойти кража.

— Гм… — неодобрительно покосился на меня Волошевский. Но я так и не понял из-за чего: из-за Киры Серафимовны или из-за «Галочки». — Ее понять можно. Для Киры Серафимовны кража в стенах школы — это то же самое, что кража в семье, дома.

А Галочка мою оговорку предпочла не заметить. Впрочем, может быть, она и в самом деле эту оговорку не заметила: сегодня я ее уже дважды называл не Галиной Андреевной, а просто Галочкой. Но оба раза, правда, когда мы были вдвоем.

После обеда Волошевский, вызвав милицейскую машину, отвез нас с Галочкой к заводскому Дому культуры.

— Так я вас жду ровно в шесть у себя в прокуратуре, — напомнил он Галочке о званом обеде, и Галочка помахала ему рукой:

— Ждите!

ДК стоял на берегу Губинки, сразу за плотиной. Здесь всегда было шумно от слива воды. Трудно понять, чем руководствовался архитектор, размещая «культурно-отдыхательное» заведение у плотины, но что касается самого места, то живописней его в городе найти трудно.

Плотина перехватила Губинку в узкой скалистой теснине, и отсюда, с «бойца», на макушке которого возведен ДК, открывался просторный вид на Заречье и темнеющую за ним тайгу. Улицы в Заречье перепутаны, строилось Заречье стихийно — кому как бог на душу положит, все дома до единого деревянные, и сейчас, в начале мая, когда снег только что сошел, а зелень только-только начала проклевываться на буграх и южных склонах, все Заречье, расположенное на южной стороне, являло собой пестрый коврик: серые, красные, охряные и синие крыши тут и там чередовались с нарядными светло-зелеными полянками на разбегах улиц — в тех местах, где дома от дорог отступали чуть не на полквартала.

— Любуетесь, Валентин Александрович? — спросила Галочка.

Я оглянулся: Галочка, затаив в уголках рта усмешку, смотрела на меня с любопытством, удивлением и… Ожиданием, что ли? Рассматривала, одним словом. Я рассматривал Заречье, а она — меня.

— А разве не красиво?

— Да, конечно, — согласилась Галочка, но таким насмешливым тоном! — Если бы еще и уши ватой заткнуть.

— А-а…

— Может, приступим к делу? — помедлив, спросила Галочка неожиданно усталым голосом.

— Конечно, Галочка! Извините…

Она глянула на меня еще раз, усмехнулась… И ничего не сказала.

Тир размещался в подвале ДК. Подвал был железобетонный, глубокий, похожий на бомбоубежище, и сюда не доносилось решительно никаких звуков — ни шума воды, скатывающейся с плотины, ни лязга прокатных станов, ни духового оркестра, репетировавшего где-то наверху, над коридором, которым мы шли в этот подвал, полонез Огинского…

— Вот наш тир, — бодро сказал завхоз ДК, открывая окованную железом большую дверь.

Включил свет и пропустил нас вперед. Перед нами открылась странная, фантастическая картина: обломки какого-то средневекового замка, березы на снегу…

— Вообще-то, — пояснил завхоз, — мы здесь держим декорации нашего самодеятельного театра. Но когда нужен тир — декорации, естественно, выносим.

— А вы не присутствовали на стрельбах? — спросил я его. — Как тут у вас все было организовано?

— Дак кто знает! — ответил завхоз. — Мое дело маленькое. Сказали — подготовь помещение под стрельбу, я и подготовил. Убрал декорации, обновил щиты, — показал он рукой в глубь помещения, — песка с опилками привез еще воз — туда подвалил, за щиты, чтоб пули куда не отскочили… А сюда впускали по нескольку человек. Отстреляются, значит, уйдут, а на их место, вот сюда, — показал он на цементный пол, — ложатся новые. Матрацы-то я убрал…

— Сейчас сюда приедет Краскова, — сказала Галочка. — Я ее вызвала из школы по телефону.

«А, вот почему я остался один!» — сообразил я, куда девалась Галочка, когда я любовался Заречьем: оглянулся — пусто. Только что была…

Галочка прошлась по цементному полу: цок, цок, цок… Всю жизнь она носит туфли на каблуке, а каблук — с подковкой. И такой четкий печатает Галочка по земле шаг: цок, цок, цок… Вдруг круто повернулась и сказала завхозу:

— Спасибо, вы нам больше не нужны. Ключ оставьте, мы закроем.

Завхоз — пожилой кудлатый дядька, из числа тех, которые могут спать хоть стоя и выполняют только то, что приказано конкретно и точно, — равнодушно кивнул, повернулся и ушел.

— Значит, пистолет здесь еще был, — сказала Галочка, как я понял по ее голосу, думавшая в это время совсем о другом. — Здесь из пистолета стреляли, здесь Краскова должна была уложить пистолет в футляр… А правда, она очень на меня похожа?

Я даже растерялся от такого поворота ее мыслей — так вот о чем она думала!

— М-да… Есть что-то… — промямлил я не очень уверенно.

— Когда