Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Ну что вы, Борис Степанович! Когда такие сведения…

— А между прочим, дорогой, эта бандочка сколотилась у тебя под боком, — перебил меня Тимчук. — На вокзальном поселке. Не слыхал такой клички — Кружок?

Что-то знакомое… Кружок, Кружок… Где же я слышал эту кличку? От кого?

— Нет, Борис Степанович, не помню.

— Ладно, — прогудел Тимчук. — Заглядывай, кое-что я тебе покажу. А этой растяпе, которая пистолет потеряла, прикажи, чтоб винтовки сегодня же сдала куда следует. Досаафовцам я врезал — будут помнить они мне этот пистолет!..

IV

— Господи, — воскликнула Галочка, переступая порог ресторана-столовки, — ничего не изменилось!

А что здесь, собственно, должно было измениться? Я оглядел продолговатый зал, заставленный квадратными, тяжелыми даже на вид столами, вишневые и тоже тяжелые шторы, стандартные металлические стулья с полумягкими подлокотниками…

— Верхняя Губа — город исторический, — сыронизировал Волошевский. — Здесь все неколебимо, прочно, вечно. Зачем меняться историческим памятникам?

— О да, что касается Верхней Губы, — подхватила иронический тон Волошевского Галочка, — ее исторической ценности… У меня такое впечатление, что я второй день живу в музее.

— Ну что вы, Галина Андреевна! — галантно возразил Волошевский. — Неужели мы с Валентином Александровичем напоминаем вам восковые фигуры?

Галочка рассмеялась. От души, заразительно… Как хорошо она смеется! Эталон счастливого схема. Наверное, этот счастливый смех, а скорее — два прокурорских мундира заставили официантку подойти к нашему столу вне всяких ожиданий.

— Я слушаю вас. Вы уже выбрали?

— Галина Андреевна, — любезно подал Волошевский меню Галочке, с брезгливой миной пробежав взглядом по ценам, — а как вы смотрите, если мы сейчас ограничимся, как говорят англичане, ленчем, а обед перенесем ко мне домой? Принимается мое предложение?

— Говорят, гость — пленник хозяев? — улыбнулась Галочка. — Но нас за столом трое!

— А! — вспомнил Волошевский и про меня. — У меня нет никаких сомнений, что Валентин Александрович…

— У меня сегодня вечер занят, — опять за меня начал говорить мой язык. — Я обещал встретиться с Тимчуком, да и дома…

— Ну, положим, с начальником милиции мы бы сумели договориться, — перебил меня Волошевский. — А вот дом — это действительно дело серьезное. Итак, — вновь повернулся он к официантке, — надеюсь, глазунья для меня найдется? Ну и чашечка кофе, — непринужденно, словно извиняясь за свой столь скромный аппетит, развел руками Волошевский.

Галочка заказала то же самое, присовокупив салат «столичный», а я попросил полный обед: полсолянки, бифштекс и чай с лимоном.

Сделав заказ, я повернулся к своим коллегам и поймал на себе внимательный взгляд Галочки. Внимательный и… Не понял. Неужели она вспомнила, что мы всегда с ней в этом ресторане-столовке «Металлург» заказывали солянку на двоих, бифштексы и по чашечке черного кофе… Кофе на чай я сегодня заменил из упрямства к Волошевскому. А жаль: в музее восковых фигур вкусы меняться не должны.

— У меня такое чувство, — сказала Галочка, обращаясь к Волошевскому и возвращаясь к теме прерванного разговора, — словно я неожиданно вернулась в страну своего детства.

Но тут официантка принесла Галочке «столичный» салат, а мне — полную солянку. На какое-то мгновение во мне шевельнулся бес, и я с трудом удержал себя от желания наклониться к Галочке и заговорщицким тоном предложить: «Пополам?»

— Кухня отпускает только целыми порциями, — с приклеенной улыбкой извинилась официантка…

— Да?

— Ладно, — согласился я. — Пусть будет полная.

Разговор оборвался. Волошевский, поигрывая столовым ножом, любовался, даже не думая маскировать свое внимание, тем, как элегантно и безупречно-изящно расправляется со своим салатом Галочка, а Галочка время от времени дарила ему очаровательные улыбки. Волошевский очень к месту и ненавязчиво рассказывал Галочке о наших общих знакомых по прокуратуре и Верхней Губе вообще, а Галочка время от времени кивала головой и говорила: «Да, да, как же! Помню… Да что вы! Так интересно…», но потом официантка, слава богу, принесла глазуньи, и Волошевский замолчал. А мне, о проклятие! опять достался бифштекс с кислой капустой. Кажется, это проклятие я все же пробормотал вслух, ибо Галочка вдруг бросила на мой бифштекс косой взгляд и как-то странно усмехнулась. «Ты не ешь капусту, — тихонько, чтобы не слышали соседи по столу, говорила мне в таких случаях Галочка. — Не ешь, а то у тебя опять будет изжога. Хочешь, я тебе отрежу половину своего бифштекса?» Хм… Было. А теперь Галочка ест не бифштекс, а глазунью. Но о том, что я ненавижу кислую капусту, она, кажется, все же помнит. Странно…

За кофе Волошевский решил обсудить наши служебные дела.

— Для чего ты понадобился Тимчуку? — спросил он меня довольно любезным тоном.

— Не я ему, а он мне, — ответил я примерно в том же тоне.

— Вот как? В связи с пропажей пистолета?

— В связи с кражей, — буркнул я — теперь уже совсем не любезно.

Волошевский вздернул на свой безупречно гладкий сократовский лоб рыжеватые брови:

— Вот как? — И, повернувшись к Галочке: — Вы это точно установили, Галина Андреевна? Кража в седьмой школе, в нашей лучшей городской школе, — это, знаете, такое серьезное дело…

Галочка усмехнулась:

— У меня не сложилось такого впечатления, Андрей Всеволодович. Конечно, выводы делать пока преждевременно, да я никогда и не рискну делать такие скорые выводы… — Тут она с милой насмешкой посмотрела на меня. — долгим таким, насмешливым взглядом, и закончила неожиданно жестко: — Заявительница своими показаниями полностью опровергла свое заявление.

— То есть? — вопросительно подался к Галочке Волошевский.

Галочка пожала плечами:

— Свидетели единодушно утверждают: пистолета в кабинете физкультуры не было.

— Ага! — сообразил Волошевский, и его брови вернулись на свои места. — Кира Серафимовна, директор седьмой школы, — это, знаете, просто удивительный человек: так любит свою школу!.. Человеческий подвиг. Такое подвижничество в наши дни… Все отдала школе: и жизнь, и себя, и даже… — Тут Волошевский, секретничая, чуть наклонился к Галочке, — говорят, даже весьма романтическую любовь тоже принесла