Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Вот здесь он и лежал, — сказала девушка, указывая на стол.

Из шкафа она достала большую деревянную шкатулку, лакированную и в пятнах масла, и положила ее на стол. Примерилась взглядом, припоминая, видно, как она, эта шкатулка, лежала на столе, чуть поправила и открыла крышку. В шкатулке-футляре были остатки от комплекта пистолета системы Марголина: масленка, шомпол, щеточки, ветошь.

— Что, так на скатерти и чистили оружие? — удивился я.

— Ах да! — спохватилась девушка. — Конечно же нет.

Она откинула скатерть. Стол был покрыт толстой, многослойной фанерой и тоже в пятнах масла.

— Так все-таки, — вернулась Галочка к своему вопросу, — как могло получиться, что ребята, разбирая винтовки на столе, не могли заметить такого внушительного футляра? А когда вы вернулись из учительской, он лежал вот так — открытым?

— Да, — проглотила комок в горле девушка. — Открыт.

— А закрывали ли вы вообще дверь в ваш кабинет, когда бегали к телефону?

Девушка покраснела и потупилась.

— Конечно. Замок тугой, я хорошо помню, как наваливалась на дверь. И мальчики мне помогали.

— Те, что чистили оружие?

Это уже вмешался я — непроизвольно как-то вышло.

— Нет, — сказала девушка. — Малыши какие-то. Я ведь в школе работаю первый год, очень многих еще не запомнила. Бегали в коридоре, ну я их и попросила помочь.

Я подошел к шкафу. В глубине его матово поблескивали маслом и коричневым лаком две малокалиберные винтовки.

— Почему вы до сих пор не сдали винтовки?

Девушка повернулась ко мне, лицо ее передернула нервная гримаска…

— Надо же все вместе сдать. А пистолета нет.

— Где вы храните патроны?

— Патроны мы в тот день все расстреляли. Потому и вернулись в школу раньше. Не хватило патронов. Ребята попросили на пристрелку, я и не рассчитала.

Может, и все, а может, с десяток и утаили… Все может быть! От этих сорванцов, хоть они и выше меня ростом, всего можно ожидать. Я попытался припомнить, как выглядит этот пистолет системы Марголина… Длинный ствол, большая рукоятка… Да это видно и по футляру. Могли ли чистильщики оружия незаметно для этой растеряхи вынуть пистолет из футляра? Я подошел к столу, попробовал представить, как стояли ребята вокруг стола — по ее описанию, как стояла она сама… Да стояла ли она сама? Поди металась, подтаскивая им то масло, то шомполы, то ветошь…

— А где стояла ваша сумка?

— Вот здесь, — показала на пол у шкафа Краскова. Открытое, черт возьми, место: не так-то просто из сумки, к тому же закрывающейся на замочек, вынуть футляр, раскрыть, вынуть пистолет, спрятать под одежду… И это все на глазах у преподавателя? Ерунда.

— Значит, — проследив за моими манипуляциями у стола, как я реставрировал обстановку, и, видимо, поняв, что я этим хотел проверить, продолжала допрос Галочка, — вы по-прежнему настаиваете на том, что, уходя из кабинета, вы оставили футляр с пистолетом на столе?

Девушка потупилась, с хрустом пересчитала все свои десять пальцев на руках и ответила тихо, неуверенно:

— Не знаю.

— То есть не помните? — деловито раскрывая папку, уточнила Галочка.

— Не помню, — подтвердила девушка. И вдруг ее словно прорвало — заговорила быстро, сбивчиво, но отнюдь не оправдываясь: — У папы в апреле случился инфаркт, как раз во время олимпиады, я просилась у Киры Серафимовны: отпустите! Но она не отпустила, потому что мой отъезд мог сорвать олимпиаду — для нашей школы, конечно. Нет, не подумайте, пожалуйста, что-нибудь про нее плохое, она мне разрешила звонить домой из учительской. Но папу увезли в больницу, а туда звонить нельзя, вот я и попросила, чтобы мне звонил брат — как с папой. И когда мальчик прибежал и сказал, что меня просят к телефону, в учительскую… Понимаете? У меня сразу все мысли о папе. Я попросила, чтобы ребята прекратили чистку винтовок, я не решилась оставить их одних в кабинете… Наверное, я плохо сделала: если бы я их оставила, то пистолет бы не исчез…

Я едва сдержал улыбку: ну и логика! Таким только доверяй оружие и деньги…

— Ну ладно, — вздохнула Галочка. — Это я уже слышала. Давайте писать протокол. Начнем все сначала… А у вас нет вопросов, Валентин Александрович? — вспомнила вдруг Галочка, что у нее есть помощник.

У меня были вопросы. Но я не очень был уверен, что получу на них ответы. А еще больше я не был уверен, надо ли их задавать — эти вопросы. И вдруг я услышал за спиной:

— Следователя Зайцева директорша просит.

Это была уборщица. Впилась в меня любопытным взглядом — ты, что ль, следователь?

— Спасибо. — И Галочке: — Я сейчас вернусь. Телефон, видимо.

Действительно меня ждала телефонная трубка.

— Из милиции, — указала на трубку Кира Серафимовна. — Мне уйти?

— Нет, нет! Спасибо…

А из трубки:

— Ты меня́ благодаришь, Валентин Александрович? Вроде бы пока не за что…

— А все-таки, Борис Степанович? Не стал бы звонить зря!

— Да как тебе сказать… — прогудел Тимчук. — Поднял я тут своих на ноги, вытряс, можно сказать, из них душу…

— Да ты хоть меня-то за душу не тяни! — взмолился я. — Что выяснил?

— Пустяки. Был, говорят, звонок дежурному, костерили директоршу этой самой образцовой школы, где ты сейчас находишься… Бандочка из мальцов сколачивается. Не исключено, что звонил один из них.

— Ого! Это уже кое-что… И сведения точные?

— А я тебе разве когда давал сведения неточные?

Тимчук — старый милицейский служака, назначенный на пост начальника горотдела всего с полгода назад, причем неожиданно не только для его нынешних подчиненных, но и для самого себя, ибо не имел высшего юридического образования, вот почему и застрял в майорах, — весьма ревниво относился к реноме горотдела, а тут такая «шляпа» — хищение пистолета… Нет, я Тимчука понимал отлично. Однако ж и он