Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Проходите, садитесь, — приказала Галочка. — Ваша фамилия?

— Варнаков.

И пошла, закрутилась следственная карусель: вопросы — ответы, вопросы — ответы… Пачка протоколов росла с катастрофической быстротой. Дело оборачивалось скверно. Для бывшей преподавательницы Красковой скверно. Да еще, возможно, для нас — для верхнегубинских стражей порядка и законности. Для милиции и прокуратуры… Когда и третий парень, Безруков, заявил, что ни пистолета, ни деревянного футляра в физкабинете не видел, а все они трое — Безруков, Липиков и Варнаков — как раз и были теми самыми членами стрелковой команды, которые чистили двадцать пятого апреля после стрельб винтовки, а следовательно, были последними в физкабинете, я понял, что надо предпринимать срочные меры. Что пистолет исчез, у меня теперь сомнений не было. И не так уж важно сейчас, каким он образом исчез — украден или потерян… А вот в чьи он попал руки! Тут дорог каждый час. А времени уже прошло… Десять дней.

Я, оставив Галочку заканчивать допрос Безрукова, вышел в коридор. Опять шел урок, было тихо, но тишина эта, мне чудилось, была сродни предгрозовой. И надо было успеть до грозы…

— Где у вас еще телефон? — спросил я уборщицу, возившуюся в открытой настежь туалетной.

Уборщица глянула на меня, увидела, что я чужой, и разразилась длинной и витиеватой тирадой:

— А шоб вас! Слоняются тут всякие, грязюку натащут, а я цельный день-деньской на карачках ползай…

— Из прокуратуры я, — остановил я уборщицу.

Подействовало. Укротил «грязевой фонтан». Еще раз смерила с ног до головы недоверчивым взглядом и буркнула, ткнув тряпкой в глубь коридора:

— У учительш.

У учительш?! Но там же Маша… Нет, сейчас у нее урок. Быстрей, быстрей, товарищ Зайцев.

В учительской были двое. Вернее — две: директриса Ткачева и еще женщина, чуть помоложе, поэлегантней. Я поклонился обеим, поздоровался тоже с обеими, извинился тоже перед обеими… Но как мне их выставить из учительской? А может, они сами сообразят?..

Телефон начальника горотдела майора Тимчука я помнил. К счастью, Борис Степанович был на месте.

— Борис Степанович? Зайцев беспокоит.

— Да слышу, слышу. Что у тебя стряслось?

— Борис Степанович, вам не поступало никаких сведений о малокалиберном пистолете системы Марголина? По вашей сети. Пистолет пропал двадцать пятого апреля из седьмой школы… — Краем глаза я видел, как неприязненно-гордо вздернула голову Кира Серафимовна. Конечно, я ее понимаю, ей это неприятно… Хоть бы ушли, черт побери!

— Украли, что ли? — Тимчук был настроен философски-безмятежно. А я при этих дамах…

— Извините, Кира Серафимовна, — прикрыл я телефонную трубку ладонью. — У меня служебный разговор.

Выгнал-таки. Ух, как неприятно… Но что поделаешь!

— Борис Степанович, слушайте меня внимательно. Вы, дорогой мой, со своими коллегами прошляпили такую кражу, которая нам может здорово аукнуться. Следствие ведет областная прокуратура…

— Да ты что? — проснулся наконец Тимчук. — Как это получилось?

— А черт его знает! Потом объясню. Сейчас не это главное. К этому пистолету, сам понимаешь, патронов у охотников-бельчатников навалом. И вот если этот проклятый пистолет попадет…

— К телегинским хулиганам? — сообразил Тимчук.

— Вот именно…

— Ясно, — перешел на военный тон Тимчук. — Ты где сейчас?

— В седьмой школе. Все сведения от оперативников, участковых и дежурных — немедленно ко мне. Номер пистолета выясни в ДОСААФе. И всыпь им заодно как следует, чтоб знали, кому доверять оружие. Шляпы, черт бы их побрал!

Отвел-таки душу. Теперь Тимчук развернется… Скорей в кабинет директрисы… Опоздал. Дверь открылась раньше, чем я успел протянуть к ней руку.

— Извините, — прошмыгнул я мимо какой-то классной дамы. И… Маша. Фигурально выражаясь, прямо в объятия собственной супруги.

— Ты уже здесь? — изогнула Маша левую бровь вопросительным знаком. А губы у Маши мелко-мелко трясутся… Сейчас будет буря.

— Погоди, Маша. Потом.

Мне и в самом деле сейчас было не до нее. Но… Навстречу мне, выставив перед собой, словно щит, изящную бежевую папку — от мальчишек таким образом защищаясь, шла Галочка. Короткий обмен взглядами… Маша, толкнув дверь в учительскую, буквально провалилась в проеме. Вот так пироги с маком…

— Как она изменилась, — сказала Галочка. Таким жестким, таким неприязненным тоном сказала она это про Машу… А я… Да и что я мог сказать?

Галочка оглянулась. Сзади нее стояла девушка. Такая же белокурая, примерно такого же роста и такой же спортивной легкости… Даже очки! Не такие, конечно, роскошные… Но в остальном — какой контраст, и в глубине глаз плохо замаскированный страх и надежда…

— Заявительница Краскова, — представила мне девушку Галочка. И как-то странно, нехорошо усмехнулась: — Может за сестру сойти?

Но меня коробила даже не эта, почти забытая мной улыбка-усмешка, которая появлялась на лице Галочки, как я подозреваю, непроизвольно, выдавая ее смятение и ярость, а открытое пренебрежение девушкой: та ведь ловит каждое ее слово! Зачем же так, Галочка?..

— Пытаюсь вот выяснить у гражданки Красковой, как это могло получиться, что прокурору области и в заявлении она говорила одно, а теперь, на очной ставке со своими волшебными стрелками, — совсем другое?

Ого! Она уже, выходит, успела провести и очную ставку?..

— А может, мы пройдем куда-нибудь? — предложил я, показывая руками на орущую, вопящую ораву вокруг нас.

— А мы как раз и направляемся в кабинет физкультуры, — сказала Галочка, с улыбкой оглядывая вокруг себя школьников: серые форменные костюмы, любопытные глазенки… — Когда я смотрю на них в массе, мне все время хочется назвать их мышатами.

— Хм… Цвет школьной формы действительно не очень удачный, — согласился я.

Мы прошли по коридору. Краскова обогнала нас, достала из сумочки ключи и открыла дверь.

— Пожалуйста, проходите, — пригласила она.

Физкультурный кабинет на деле оказался обыкновенной кладовкой: тесная, в одно окно комната, заставлена шкафами, старыми гимнастическими «конями», турниками, а посреди комнаты — квадратный стол, покрытый самодельной скатертью из кумача со следами лозунгов. В кабинете было душно, пахло старой кожей, краской и, если не