Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

я Краскову увидела, — рассмеялась Галочка коротким тихим смешком, — меня даже оторопь взяла. Что за наваждение, думаю? А когда узнала, что она из Верхней Губы… — Галочка, запрокинув голову, рассмеялась вновь, но на этот раз несколько фальшиво. — Странно, правда?

— Что странно? — не понял я.

— Ну вот это: сначала в Верхней Губе жила я, а потом мой двойник…

— Да она не так уж и похожа… Есть что-то, но если приглядеться…

— Значит, ты к ней еще не успел приглядеться? — выпалила вдруг Галочка, неожиданно перейдя на «ты». Слегка покраснела и отвернулась. А я… Язык отнялся. И вообще все вдруг стало как в тумане. Бог мой, это говорит Галочка? Сколько раз я просыпался по ночам от длинных оглушительных звонков междугородной… Просыпался еще там, на старой, нашей с ней квартире, где никогда в жизни не было телефона! «Да, Галочка, я слушаю…» Шорохи, потрескивания… А мне так хотелось, до слез, до спазм в горле хотелось ощутить на своем лице, на губах тонкий аромат ландышей — любимых Галочкиных духов. И тогда я начинал бормотать латынь — я знал, что в этом случае рано или поздно, но на моих губах окажется теплая мягкая ладошка… «Эксиква парте аэстатис реликва Каэзар…»[32]

— Что ты сказал? — спросила Галочка, не оборачиваясь.

— Разве я что-нибудь сказал? — удивился я своему хриплому, какому-то чужому голосу. И так он дико прозвучал в этом железобетонном глухом подвале!

— А… — протянула Галочка, все так же стоя ко мне спиной и в трех метрах впереди. — Значит, мне показалось. Когда чего-то не хватает… — Она запнулась. Но все же закончила: — Всех одолевают галлюцинации.

— Чего же тебе не хватает? — опять хрипло и странно-дико прозвучал мой голос под сводами железобетонного подвала, и у меня вдруг мелькнула безумная мысль, что мы здесь вдвоем, совсем вдвоем, а стены у подвала такие толстые, что даже выстрелов из винтовок наверху, в коридоре, уже не слышно… — Галочка… — сделал я шаг к ней — неуверенный, спотыкающийся.

— У меня все есть, — неожиданно повернулась она ко мне лицом, поняла, что со мной творится, и жестко, зло усмехнулась: — Я не себя, а тебя имела в виду. Это ведь ты всю жизнь живешь галлюцинациями. А я, как ты знаешь, прагматик. И я, как ты знаешь, всегда ставлю перед собой вполне реальные и вполне достижимые цели. Тебя интересует, как я живу?

— Да, — взял я себя в руки — не знаю, как уж это мне удалось… — Меня очень это интересует.

— Я думаю, — опять усмехнулась Галочка, но уже мягче, ироничней, — это правда. Если, конечно, учесть, что этот интерес у тебя появился лишь спустя шесть лет…

— Шесть лет и шесть месяцев, — поправил я ее все еще чужим, не послушным, и не знакомым мне голосом.

— Весьма уместная поправка…

Галочка круто повернулась и пошла к щиту, изгрызенному пулями. Дошла, опять круто, на одном каблучке повернулась… Цок, цок, цок… Идет и смотрит себе под ноги. А свет от сильных, киловаттных ламп под железобетонным потолком ее белокурые локоны красит в нежное соломенное золото…

— У меня есть свой дом, — сказала Галочка, не прекращая ритмичного и чересчур громкого здесь, в этом подвале, цоканья подковок. — У меня есть все, что нужно для того, чтобы не чувствовать себя ущербной в жизни. Даже машина. У мужа, конечно.

Тут она все же взглянула на меня. В упор. И с такой вдруг ненавистью!.. Бог мой, Галочка! Чем же я виноват, что у тебя есть все, что нужно для безущербной жизни? Даже муж с машиной…

— Да, — с нескрываемым ко мне презрением сказала она, стоя передо мной. — Я вышла замуж через полгода, как уехала из Верхней Губы. Мой муж прекрасный, умный, обаятельный человек. И даже латынь знает не хуже тебя.

— Ах, вот оно что! Даже латынь…

Но Галочка мою иронию (господи, наконец-то я справился со своим идиотским волнением! Собственным голосом заговорил…) пропустила мимо ушей.

— Мой муж дважды приезжал от областной коллегии в Верхнюю Губу — когда у вас не хватало защитников, — продолжала Галочка насмешливо-ироническим голосом, глядя куда-то поверх меня, на потолок подвала. — Он так забавно рассказывал мне потом свои впечатления! О Буркове… Мой муж считает его ужасным педантом!.. О Волошевском… Умница, говорит, и на своем месте. Даже о тебе…

— Обо мне? — не выдержал я. — Откуда?

— …Мой муж знал, кем ты когда-то приходился мне, да я и не считала нужным это от него скрывать… Зачем? Все равно когда-нибудь узнал бы. Поэтому он и проявил тактичность — не стал искать с тобой личного знакомства. Но я даже не ожидала от него такого любопытства; он узнал каким-то образом о тебе буквально все: и твой нелепый брак с Телегиной… И все остальное. Смешно, правда?

— Очень, — подтвердил я, чувствуя, как во мне закипает ярость. «Нелепый брак с Телегиной»? Какая проницательность!.. Маша — несчастнейший человек, я вообще не представляю, как она переживет эту историю с Галочкиным «ревизорством»… Нелепый! Но какая она… Нет, не жестокая. Тут что-то другое. Я ведь ее знаю, бог мой, как я ее знаю! Сколько у нас с ней было таких дурацких объяснений — по мелочам, по глупости, а она… Нет, так она со мной не разговаривала никогда. Я никогда ее такой не видел — совсем чужая женщина. Такое самообладание… Моей Галочке достаточно было одного слова наперекор, чтобы она вспыхнула. А эта стоит невозмутимо передо мной и говорит такое, что голова кругом. И как же она хороша… Так хороша, что… Господи, Галочка! Эксиква парте аэстатис…

— Я не хочу, чтобы у тебя сложилось обо мне и моей командировке превратное мнение, — продолжала Галочка, сделав еще один «круиз» к деревянному, искромсанному пулями щиту. — Я бы никогда не приехала в Верхнюю Губу, если бы не приказ прокурора. Я ясно выражаюсь?

— Даже чересчур ясно. Действительно, откуда прокурору области знать, что в Верхней Губе живет бывший…

— Наш брак был недействительным, — быстро перебила меня Галочка.

— Да, это верно, недействительный.

— Не надо иронизировать над серьезными вещами! — неожиданно вспыхнула