Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Потом мне в голову пришла шальная мысль, что это я, возможно, своим присутствием довожу ее до такого состояния, что я сам виноват в том, что следствие пошло явно по какому-то ненормальному руслу, и я, выдрав из блокнота листок, написал: «Галочка! Я должен до конца рабочего дня поймать начальника горотдела Тимчука. А машину я пришлю сюда за тобой к шести». В шесть, я хорошо помнил, она должна была встретиться в прокуратуре с Волошевским.

Галочка взяла мою записку, прочла, посмотрела на меня с удивлением, а может и с недоумением, и передернула плечами. А я этот жест истолковал по-своему: «Как хочешь». Но у меня было такое чувство, что она так и не поняла, что же написано в моей записке.

Я выбрался на улицу. Господи: солнце, свежий, пахнущий сырой землей воздух, ветер в лицо! И шум воды на плотине! И такое высокое голубое небо! А там, в железобетонном каземате, остались две так похожие и такие разные женщины… «Краскова, час назад вы мне говорили, что пистолет вы каждому члену команды вручали лично…» — «Разве я так говорила?» — «А теперь вы утверждаете, что это делали члены судейской коллегии. Я зачту вам еще раз протокол допроса свидетеля…» За что она, Галочка, ее так? Так механически-безжалостно. Ведь Краскова сейчас в таком состоянии, что готова подписать заявление о том, что этот проклятый пистолет украла у самой себя!

Нет, единственный способ быстрее прекратить это ничем и никак не объяснимое истязание — найти пистолет. Поднять на ноги весь горотдел, всех оперативников, но пистолет найти. Не мог он провалиться сквозь землю — этот пистолет системы Марголина. Слишком уж многие его видели — тридцать пять человек! Слишком много внимательных (что значит для мальчишки даже не подержать, а просто увидеть настоящий пистолет!) следили за каждым его перемещением: вот его передали очередному стрелку, вот тот заряжает, наводит, стреляет, снова заряжает… Вот его Варнаков укладывает в футляр, закрывает на защелки, передает в руки Красковой… Как они все помнят — с фотографической точностью! Все помнят, вплоть до того момента, когда Варнаков передал футляр с пистолетом Красковой. А дальше — провал. А дальше с их фотографической памятью что-то произошло. Футляр — это лакированная коробка… Пропал интерес у мальчишек, пропала их фотографическая память. Галочка допросила уже шестерых мальчишек — у всех заскок в памяти. И не только у мальчишек, но и у инструктора горкома комсомола, члена судейской коллегии, который тоже не вытерпел — сам пострелял. И этот провал в памяти до того момента, когда неизвестно как и почему на столе, застланном толстой, многослойной фанерой, перепачканной оружейным маслом, оказалась эта самая деревянная коробка-футляр — увы, уже пустая. То есть не совсем, конечно, пустая… Но, может, Галочка права? Пока ведь из тридцати пяти, кто видел и держал пистолет в своих руках в тот день, допрошены лишь восемь. И каждый новый допрос… «И здесь вы сказали неправду, гражданка Краскова. Так ка́к было на самом деле?..» Да ведь ясно же, что ни черта она не помнит, эта гражданка Краскова. Зачем же терзать ее совесть вновь и вновь? Ах, Галочка, Галочка…

А как хорошо на улице! Тихо, ветер смягчился, асфальт прогрелся — уже чуть пахнет, и столько мальчишек на улицах! Но город от зимней грязи как следует еще не очистился, хоть и прибирали его к первомайским праздникам… Интересно, какие чувства все же вызвала Верхняя Губа у Галочки? Ироническая улыбка… Да и что можно ждать другого? Жила здесь всего два года, а не была здесь уже шесть лет… Шесть лет и шесть месяцев. Там, в тире, в этом железобетонном каземате, Галочка, глядя поверх моей головы, вдруг сказала: «Не могу представить, что я тоже жила в этом городе. Вчера ходила по улицам… Почему ты убежал от меня? Это нее просто неприлично! Да… Иду по улице, а все вокруг незнакомо. Словно все это — и дома, и улицы, и бульвар, и памятник на площади… Словно все это я когда-то видела в довольно скверном по исполнению фильме…»

Значит, она надеялась, что я не только встречу ее на вокзале, но и проведу с ней вечер? Вот как… А я весь вечер провел в обществе Таси Комковой. Ну, не весь вечер, а с часик — точно… Не дай бог, попадет эта Тасенька Галочке! «Бедный римский народ…»[34] Нет, нет, единственное спасение — найти пистолет. Немедленно, сегодня же. Завтра, по крайней мере. И я душу вытрясу из Тимчука, если он вздумает разводить мне по этому делу кисель на водице!

Душу из Тимчука вытряхивать не пришлось. Борис Степанович сидел в своем кабинете без кителя — взмокший от жары (кабинет обоими окнами выходит на площадь, к солнцу) и от лейтенанта Латышева, которого он, я это понял с первого взгляда, гонял по рапорту с тем же остервенением, что и Галочка Краскову по ее бредовому заявлению.

— Вот, — пророкотал Тимчук, подавая мне вместо руки рапорт лейтенанта Латышева. — Почитай это гоголевское сочинение моего подчиненного.

Латышев, вежливо пожав мне руку, с обидой отвернулся к окну. Вид у Латышева был измочаленный, но лейтенант тем не менее держался с достоинством: гладкий пробор, фуражка рядом на стуле, кончики ушей багровые, но, возможно, и от жары, а руки лежат на планшетке уверенно, даже чересчур уверенно… Почему мне в глаза бросился этот гладкий, прилизанный пробор? Эге, товарищ Зайцев, не поддавайся настроению майора Тимчука: лейтенант Латышев никогда, если тебе не изменяет память, не отличался ни фантазией, ни тем более недооценкой ситуации. Трезвый, логично мыслящий и неплохо знающий свой округ участковый. А что он тут пишет в рапорте? «По сведениям опрошенных мною дворников и квартиросъемщиков в домах № 8, 10 и 12 по ул. Вокзальной и в домах № 11, 13 и 17…» Ого! И в моем доме спрашивал… «В последние три-четыре недели участились в этом районе хулиганские выходки. Как-то: вскрыта кладовка в подвале дома № 13 по ул. Стрелочников у жилицы Князевой А. П. и похищена трехлитровая банка со смородиновым вареньем — 18 апреля…»

— А заявление от Князевой поступало?

Латышев ответил, чуть помедлив:

— Князева боится мести.

— А!

Я стал читать дальше: «…загажен нечистотами подъезд № 3 дома № 8 по Вокзальной — 30 апреля…» Тьфу, какая мерзость! Это уж надо