Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

она. — Ты всегда жил в каком-то… — Она запнулась, никак не могла подобрать подходящего, подходяще-убийственного эпитета. — В каком-то чудовищном мире! Ты никогда не хотел считаться с реальностью! — кричала она мне в лицо, совершенно потеряв самообладание. — Твоя доброта настолько же абстрактна, насколько и нелепа. Ты готов был всех облагодетельствовать, не имея на то ни средств, ни права! — В ее голосе прорвались слезы. Вот оно что!.. — Ты… ты… варвар!

Галочка сорвала свои золотые квадратные очки, а без очков, я хорошо это знал, она была так беспомощна. Но я никак не мог понять, чем же вызвана эта необъяснимая вспышка ее гнева? Я стоял перед ней чурбан чурбаном, и вдруг… Варвар!

— Галочка… — Я сделал шаг к ней, и она стояла передо мной беспомощная и опустошенная. — Галочка, прости.

Галочка передернула плечами… Что она этим хотела сказать? Но тут я сзади услышал чьи-то шаги, осторожное покашливание и робкий, тихий голос:

— Можно? Вы меня вызывали?

Галочка быстро, неуловимым движением вернула очки на место, и ее еще мгновение тому назад милое в своей растерянной беспомощности лицо приобрело жесткое, властное выражение. И я, невольно подчиняясь этой властности, тоже посмотрел назад и увидел в дверях ее «двойника».

V

Через полчаса я понял, что ничего у нас с допросом Красковой не получится: и здесь, в тире, как в школе, она свои показания без конца меняла, путалась и в конце концов, едва сдерживая слезы, призналась, что ровным счетом ничего не помнит, так как ей в тот день было не до соревнований — всем здесь командовала судейская коллегия. А кто укладывал пистолет в футляр по окончании стрельб — она сама, члены судейской коллегии или кто-то из ребят, — не помнит совершенно. В голове у нее был только больной отец.

Но меня в этой истории удивляла не Краскова с ее полнейшей безответственностью к оружию — понять эту девицу в конце концов можно, а Галочка, поражавшая железной методичностью и… Раньше, так давно, что уж точно — в прошлом веке, когда я не особенно церемонился в эпитетах, по крайней мере мысленно, по поводу моей любимой, я бы сказал так: и неистовым остервенением — двадцать три человека в списке! И всех надо найти, всех надо допросить, у всех нужно выяснить, что он делал, что он видел здесь, в тире, двадцать пятого апреля с десяти до одиннадцати утра. Да еще школьный список на двенадцать персон! Невероятно… Это же следствие на полмесяца! Как она рассчитывает вернуться домой восьмого? Послезавтра… А главное — зачем ей вся эта масса людей? Насколько я понял, прокурор послал ее сюда, в Верхнюю Губу, проверить правильность заявления Красковой. Так от этого заявления не осталось правды уже ни клочка! Конечно, пистолет пропал, и вполне возможно, что эта растеряха и в самом деле его утеряла, за что ей придется, конечно, отвечать… Но что ей сейчас можно инкриминировать? 219-я?[33] Однако пропавший пистолет пока еще никто не использовал! И это в конце концов дело наше, Верхнегубинской прокуратуры, и даже не прокуратуры, а милиции — разыскать пропавший пистолет. Но никак уж не областной прокуратуре вести дознание! Нет, я решительно Галочку не понимал. Я не узнавал Галочку. Мою Галочку…

Как-то, я хорошо помню всю эту историю до мелочей, Галочка простудилась — лишку мы с ней были в лесу на лыжах, и вечером, часов в одиннадцать, у нее вдруг подскочила температура. Да так подскочила, что Галочка потеряла сознание. Я метался по нашей двенадцатиметровой комнате, я отлично знал, помнил, что где-то у нас с ней был градусник. Мне почему-то казалось, что все дело в градуснике, что если бы я точно знал, какая у нее температура, я бы смог сам, без вызова «скорой», поставить правильный диагноз. В конце концов я сообразил, что есть соседи, что у них наверняка есть этот чертов градусник, а вместе с градусником я привел и соседку — Марию Григорьевну, женщину довольно крикливую, надо сказать, и склочную. Но какое сейчас это имело значение? Мария Григорьевна, приложив ладонь тыльной стороной к пылающему Галочкиному лицу, сразу заявила, что у Галочки, вне всяких сомнений, горячка и что надо немедленно вызвать «скорую». И тут, очевидно, от прикосновения руки Марии Григорьевны Галочка пришла в себя, увидела женщину, которую она терпеть не могла, и потребовала, чтобы мы из комнаты удалились оба — и соседка, и я сам.

Выгнав соседку, Галочка стала одеваться. Это было жуткое зрелище: Галочку шатало, она, теряя равновесие, хваталась то за стол, то за спинку кровати, но меня отталкивала с такой ненавистью, что я не решался даже прикоснуться к ней. Она оделась лишь наполовину, снова потеряла сознание, и это было и ее, и мое спасение. Быстро раздев и уложив ее в постель, я понесся к ближайшему телефону-автомату у Каланчи, вызвал «скорую» и ждал целых полчаса, когда приедет врач, за эти полчаса Галочка, придя в себя, раз десять потребовала ответа, почему, зачем я привел в комнату Марию Григорьевну, когда она, Галочка, была в постели… «Господи, Галочка, какая ерунда! Да все жильцы нашей квартиры знают, что эта комната — твой дом…» — «Мой дом на Заречной». — «Ну и что? Даже если так… Ты ведь заболела…» — «Зачем ты позвал соседку? Чтобы все знали, что я здесь живу?» — «Галочка, успокойся…»

Я дал ей какие-то лекарства, как потом выяснилось, — правильные дал, нужные, ей стало немного лучше, она уже засыпала, когда приехала «скорая» — это уже было около двенадцати. И все началось с начала: «Зачем ты вызвал врача? Я здесь не прописана, здесь живешь ты, а не я…» — «Галочка, ты же моя невеста…» — «Ты не имел права этого делать!» — «Галочка, успокойся, ничего страшного не случилось…» И всю бесконечно длинную ночь я просидел рядом с ней, выслушивая ее гневные упреки: «Ты жестокий, ты бесчеловечный! Ты нисколько не думаешь обо мне…»

И сейчас, глядя с какой неумолимой методичностью Галочка доказывает Красковой, что та лжет, нарочно путает следствие, — причем доказывает показаниями свидетелей, протоколами их допросов и очными ставками — тут же, в тире, я ловил себя на мысли, что Галочка больна и ведет следствие, не очень соображая, что она делает. И испытывал при этом и жалость