Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Вот какие дела, Борис Степанович. Кружков отлично знал не только устройство пистолета системы Марголина, но и все замки кабинета физкультуры.

Тимчук медленно побагровел. А потом грохнул кулаком по столу.

— Опять, Латышев, прокуратура за нас ведет дознание! Пичкаешь, понимаешь, меня кошачьими историями, а тут дело разбоем пахнет! Кто стрелял в карьере? Зачем? Из самопала или из пистолета? Поехали в карьер — я сам разберусь, кто там и из чего стрелял, Латышев!

И только тут я вспомнил, что к шести обещал прислать к ДК за Галочкой машину Тимчука… Увы! Уже полвосьмого.

VI

К старому карьеру можно подъехать двумя путями: через вокзальный поселок или сразу же за заводом свернуть по грунтовке налево, к руднику, пересечь узкоколейную железную дорогу, соединяющую рудник с заводом, а затем, не доезжая до рудоуправления, повернуть налево, к лесобирже. У развилки шофер вопросительно посмотрел на Тимчука, и тот нетерпеливо махнул рукой налево — так ближе. А Латышев, хотя и видел, что ему очень хочется поправить, что надо, по его мнению, ехать все же через вокзальный поселок, промолчал. Когда начальство в таком гневе!.. Правильно, лейтенант, пусть Тимчук сам командует. А в результате делать нам в карьере оказалось нечего.

— Чего ты молчал, Латышев? — бушевал Тимчук. — Раз тебе надо было захватить в поселке свидетелей — чего молчал? А, езжай! — выругался Тимчук.

И мы остались с майором вдвоем на краю огромного, метров триста в поперечнике, карьера. Левым своим бортом карьер подпирал шахтные копры, давно уже бездействующие, законсервированные, еще дальше за шахтами угадывались здания новых цехов рудника — по производству красок из тех самых руд, на которых двести с лишним лет работал Верхнегубинский завод, пока не перешел на качканарские; за правым бортом карьера шло поле, которое от тайги отделяла железная дорога, а сзади, за нами, мерно шумела лесобиржа. За день воздух в карьере прогрелся, теплом и каким-то покоем веяло из него, от его глинистых, изборожденных весенними ручьями бортов.

— Вот, — сказал Тимчук, усаживаясь на край карьера и снимая фуражку. — Весь день, понимаешь, сидишь в кабинете, глохнешь от телефонов, от докладов, рапортов… Ах, какое раздолье! И ты ведь понимаешь, Зайцев, некогда не потому, что дел много — это само собой. А потому, понимаешь, что засасывает тебя эта проклятая нужность.

— Нужность? — удивился я.

— Ну да, — кивком головы подтвердил Тимчук. — Ты знаешь, сколько вреда нам, работникам милиции, принесло сочинение Маяковского? Ну, помнишь там… Моя милиция меня бережет! А? Все ведь помнят. И с чем только в милицию не лезут! Что ни случись — за все в ответе милиция. Вот и сидишь весь день у пульта: а вдруг вызов? А вдруг, понимаешь, какой-нибудь сорванец жахнет из самопала или — что еще хуже — украдет пистолет. Ну, вот скажи: на кой ляд этому Кружку, этому сукину сыну, понадобился пистолет? А? Бандочку, думаешь, сколачивает? Да ведь он же, сукин сын, отлично знает, что давно у нас на крючке, пикнуть ему не дадим с этой бандочкой. Все знает. Нет, понимаешь, идет против милиции. Храбрость показать решил? Я, мол, такой непобедимый, мне, такому-сякому, все нипочем. Нет, не понимаем мы нашу молодежь, Зайцев. Скучно ей жить — вот в чем дело. И этому Кружку тоже, знаю, скучно. И моему Борьке тоже скучно. Знаешь, что он мне говорит? Ну, когда я его, сам понимаешь, выпорол за самопал… А что, — заметив мою улыбку при слове «выпорол», ощетинился Тимчук, — натуральным образом выпорол — крик на весь дом стоял. Соседи уж хотели звонить в милицию… Ха-ха-ха! Ох и выпорол же я Борьку! Давно он у меня просился на ремень, да повода не было. А тут такой повод!: Зеркало за пятнадцать рублей на помойку, мать с валидолом под языком, сам сорванец чуть от страха в штаны не наложил… Ох и врезал я ему! Вот так, Зайцев. А он мне знаешь что в ответ? Только тебе, Зайцев, и скажу по секрету — не разболтаешь, знаю. «Ты, — говорит мне этот рыжий сукин сын, — верхнегубинский держиморда…» Вот наглец! Хоть второй раз пори! «Это почему я держиморда?» — взвился я, понимаешь. «А потому, — говорит он мне, — что ты на всех орешь». — «На всех?» — уточняю. «На всех», — стоит сорванец на своем. «Дак я ж по делу ору!» А он, понимаешь, что мне в ответ? «Коммунисты, — говорит, — не должны ни на кого орать. Я вот напишу на тебя в партийную организацию — вот увидишь!» — «Это за что ты напишешь на меня в партийную организацию?» — хватаюсь я, понимаешь, опять за ремень — аж руки от волнения затряслись. «А чтоб тебя уволили из милиции, раз ты дерешься ремнем!» Вот ведь… — И майор расхохотался во все горло. Я тоже представил всю эту сцену в лицах. Сын у Тимчука, видел однажды с отцом в милицейской машине, — такой же толстый и насупленный, только брови еще не отросли, да живота пока нет.

— М-да… — отсмеявшись, сказал Тимчук. — Не понимаем мы наших пацанов, не понимаем. Им ведь нужна и война, и подвиги… А то как? Защитники ведь Родины растут — дери их в корень!

Тимчук, я знал, у городских властей не пользовался большим авторитетом — долго не соглашались утвердить его начальником горотдела. И характера побаивались, а еще больше — вот таких «загибов» о том, что молодежи нужны и война, и подвиги.

— Боюсь, что ваши затеи, Борис Степанович, могут понять совсем иначе, — усмехнулся я.

— Скажут, что хочет прикрыть Тимчук этими идеями свое бездействие? Беспомощность? Там нахулиганили, тут кого-то побили… А, и хрен с ним, пусть увольняют! — с бесшабашной удалью махнул рукой Тимчук. — Давно мечтаю уйти в школу. Я бы там, понимаешь, таких парней вырастил!.. Эге! Ни черта бы они у меня не боялись. А что, — подмигнул он мне, — найду вот этот марголинский пистолет, конфискую да и создам при горотделе стрелковую секцию. Хоть своего Борьку научу стрелять, а то все канючит, понимаешь, дай пальнуть из макаровского, служебного…

— Ну и дал бы.

— Ну! Такие пойдут по городу разговорчики — только держись. Начальник милиции развращает сына… Да и куда