Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Сашку уже к ночи привезла теща на «таксе́».

— У тебя нет сердца! — кричала Маша на мать. — Две копейки, чтоб вызвать такси, у тебя нашлось, а нам позвонить — нет? Знаешь, что мы тут с ума посходили, мне и в голову не могло прийти, что он у тебя сидит, а ты его поишь чаем, «таксу́» ждешь… Сердца у тебя нет!

Галина Васильевна, обидчиво поджав губы, отмалчивалась.

— Дак такса долго не шла, — наконец обронила она. — И телефон три двушки проглотил. Где я тебе их наберу, двушек?

Когда Маша наконец чистого и сонного перетащила Сашку в постель — я сообразил, почему она его засунула под душ: Сашка с головы до ног перемазался в глине. Беглый осмотр верхней одежды Сашки убедил меня, что я был прав. Правда, Галина Васильевна постаралась как могла — вычистила и отмыла и пальто, и шапку, и сапоги — вот что она делала: чистила и сушила Сашкину одежду, а не «таксу́» ждала! — но все равно до конца отмыть и отчистить Сашку не смогла. А глина-то была желтой, из карьера.

— Значит, отпаливал? — прошел я к Сашке, изо всех сил притворявшимся спящим. — А потом струсил и убежал к бабушке? — Сашка даже захрапел от усердия. Но я знал, чем его разбудить. — Так, так. Значит, завтра я на начальника рудника должен буду наложить наказание: не обеспечил охрану, во время отпалки в карьере оказались мальчишки… Статья двести четырнадцатая, часть первая. Лишение свободы до одного года.

— Он не знал, — тотчас проснулся Сашка. — Он не виноват.

— Чего не знал? Что вы в карьере?

— Никто не знал, — обошел мой второй вопрос Сашка. И снова «уснул». Решил, что сказал мне все, что надо.

Тогда я этому признанию Сашки, что он был в карьере во время отпалки, особого значения не придал. Вернее, не то чтобы не придал, а… Все дело было в Маше. На другой день, воспользовавшись отсутствием Маши, я все же выудил у Сашки, что он попал в карьер до отпалки, что он видел, как закладывали заряды, но на другой стороне, поэтому и решил переждать отпалку, но тут пришла Маша, и я испугался, что она догадается по Сашкиной физиономии, о чем я его допрашивал с пристрастием. И я допросы о карьере прекратил, устроив, однако, головомойку начальнику рудника. Но тот клялся и божился, что сам лично проверил всю зону оцепления, что даже мышь не могла проскочить, а о мальчишках и говорить нечего. «Путает что-то ваш сын, фантазирует», — уверенно заявил начальник рудника, и его любезно подчеркнутое «ваш сын» сработало безотказно — знал, чем остановить мой гнев. Был бы чужой ребенок… А тут — завтра же пойдут по городу разговоры: «За сына-лоботряса готов в тюрьму посадить». Или что-нибудь в этом роде.

И второе помню, что меня тогда остановило: весь карьер просматривается как блюдце — каждый камень виден. Может, и в самом деле приврал на этот раз мой честный Сашка?

Не врал мой честный Сашка: теперь-то я знал, где он скрывался во время весенней отпалки. И не один ведь скрывался.

— Подвезти домой? — еще раз вздохнул Тимчук. — Охо-хо!

— Да тут рядом, — отказался я. — Дойду.

— Ага, — согласился Тимчук. — Ходить полезно. Когда пешком ходишь, в голове проясняется.

И уехал, захватив с собой лейтенанта Латышева и активиста Тюфякова. Вторая свидетельница ушла раньше, когда мы с майором возились в пещере. На прощание Тимчук сказал:

— Если что прояснится — звонить? Дело-то скверное, кажется…

— Конечно, звоните!

— Но ты особенно не расстраивайся. Что-то тут не вяжется. Ну, с этим устным приложением…

— Да нет, вяжется… — совсем как Тимчук вздохнул я, правда, без «охо-хо!»

Домой я возвращался окраиной.

Теплый, даже жаркий вечер быстро холодел и темнел. И так же быстро, по мере того как я выстраивал все факты «по ранжиру», темнело и холодело у меня на душе. У меня с Сашкой сложились вполне нормальные человеческие, как мне казалось, или приятельские, как считала Маша, отношения. Во всяком случае, насколько я помню, нотаций Сашке я не читал никогда, и вся моя воспитательная работа сводилась к тому, что я выслушивал Сашкины рассуждения, одобрял, что хорошо и правильно, а Сашка уж сам делал нужные выводы. Да еще — шахматы. За партию в шахматы Сашка готов был даже грязную посуду мыть — самое ненавистное для него занятие. Маша злилась, что я спекулирую на Сашкиной страсти, что Сашка должен все делать по дому из чувства долга, а не за шахматную приманку, но я как-то все это пропускал мимо ушей, у меня в душе все время жила какая-то непоколебимая уверенность, что с Сашкой у меня все нормально. Эта уверенность поддерживалась не только шахматами, за игрой в которые Сашка, сам, возможно, того не подозревая, рассказывал мне обо всем на свете, но и тем очевидным обстоятельством, что — «дядь Валя» очень скоро превратилось в «папу Валю», а затем просто в «папу». За Иваном же сохранилось старое: «папка». Эти метаморфозы в Сашкином лексиконе Машу в свое время потрясли не меньше, если не больше меня самого. «Боже, Валя, да он в тебе просто души не чает, — ахала Маша. — Это ведь такое счастье, я просто не знаю даже, как тебе благодарна, ты ведь для него как свет в окошке, он давно уже так, папой тебя называет, но за глаза, когда с приятелями говорит, а я ведь слышала, но думала, что это он про Ивана так, а выходит, что это он про тебя, вы ведь оба следователи, я просто не знаю, как я счастлива…» Когда Маша волнуется, она говорит длинными очередями, без точек. А потом вдруг Маша стала повторять, что с Сашкой творится что-то неладное: «Он меня, Валя, не слышит, я ему говорю, а он стоит, а у самого мысли где-то за километр, я на него злюсь, а он мне знаешь что в ответ? «Опять двоек своим первоклашкам наставила?» Я уже третий класс веду, а он все моих учеников первоклашками зовет, а у меня на душе, Валя, такое творится, ведь вижу, что Сашка отчуждается, а в чем дело — понять не могу,