Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— А, бросьте вы эти церемонии! Я должен был сразу провести нормальное следствие. Зачем судить человека за то, чего он не совершил?

Тася помолчала. Потом спросила извиняющимся тоном:

— Я вас все хотела спросить, да боялась зайти… Помните, вы мне тогда дали семьдесят рублей… Ну, когда следствие было. Так вот: я ведь вам их так и не вернула.

— Что, не было денег? — рассмеялся я над Тасиным смущением: с такой досадой теребит веточку клена, что мелкие клейкие листки летят во все стороны.

— Да, — сказала Тася опять чуть-чуть с вызовом.

— А теперь вы работаете, у вас свои капиталы…

— Я учусь, — перебила меня Тася. Но как-то тактично, мягко перебила. Поправила. — В педагогическом техникуме. Буду учить малышей, — улыбнулась Тася. — У меня уже было две практики. Знаете, это так интересно.

— Так откуда у вас тогда деньги?

— Меня папа все время ругает, что я вас не могу разыскать и вернуть долг.

— Ах, папа! Передайте Тимофею Игнатьевичу, чтобы он не беспокоился: суд вашу расписку погасил, и деньги я получил.

Тася облегченно вздохнула, даже просияла немного, красивей даже стала… Что за мужчины в Верхней Губе? В черных очках ходят, что ли?

— Я так и думала, — сказала Тася. — Я помню, что вы мне говорили: так должно было быть. Но ведь по-всякому получается. Вот папа и беспокоился, что получилось не так, как вы думали. Заходите к нам — папа вам будет очень рад. Он очень вас уважает.

— Спасибо на добром слове.

Мне и в самом деле было приятно: не так уж часто осужденные уважают, да еще приглашают в гости своих следователей. Хм, своих… Таким вниманием бывших осужденных у нас в прокуратуре мог похвастать разве что только покойный Телегин. «Вот подонки, — ругался он сквозь булькающий смех. — Грозятся, когда помру, поставить на могиле за свой счет гранитный памятник с надписью: «Спи спокойно. Твои верные хулиганы». Самое смешное, что свою угрозу «телегинские хулиганы» так и исполнили: правда, на гранитный памятник не решились, но зато склепали из меди и прутьев огромный венок и ночью намертво приварили это чудовищное сооружение к железному обелиску. Споили мерзавцы кладбищенского сторожа! А когда на следующий день Маша пришла на кладбище посадить на могиле Ивана цветы, — чуть в обморок не упала: на венке огромными буквами, бронзовой краской было начертано:

«Спи спокойно, Иван. Хулиганить больше не будем».

Хохот стоял на весь город. Но самое нелепое было в том, что Маша категорически запретила отрезать «уголовный» венок от обелиска: «Пусть будет так. Все равно все знают. Люди ж делали: старались, сколько вон меди потратили — все блестит…»

Тася, пока я ей рассказывал эту историю, о которой она, конечно, слышала раньше, смеялась, зажав рот руками. Историю я ей, естественно, рассказывал без имен — зачем еще Машу впутывать? Но Тася, похоже, знает гораздо больше, чем я думаю, так как, оборвав смех, спросила серьезно и даже нравоучительно:

— Так я могу идти? И вы идите домой. А то вас жена с сыном уже потеряли.

Вот так. А дома меня, оказывается, ждут жена с сыном. И жену мою звать Маша Телегина…

— Конечно, Тася! Спасибо вам.

— За что? — рассудительно удивилась Тася. — Это вам спасибо. Заходите к нам в гости. До свиданья.

— До свиданья, Тася. Выходите замуж!

Тася обернулась, улыбнулась — однако грустно как-то улыбнулась — и отрицательно покачала головой.

Странно, но эта болтовня словно освежила: боль в висках прошла, да и все остальное куда-то «прошло», и я теперь без особого содрогания мог подумать о том, как же преподнести Маше ошеломляющую новость, что к нам приехал «ревизор». Буря, конечно, будет — тут уж ничего не поделаешь. Да еще «к себе в помощники» Галочка затребовала меня, а не следователя из горотдела милиции, что, разумеется, было бы и правильней, и логичней — дознание в конце концов должна вести милиция, а не прокуратура!.. Но раз такова воля самого прокурора области… Какая тут, к черту, логика! Самим все придется вести: и дознание, и следствие. Ах, Маша, Маша… Была бы ты более нормальной женщиной, может, и прогремела командировка «ревизора» без дождя… А тут не дождя жди, а тропического ливня. Да еще с циклоном, а то и с тайфуном. И ведь не скроешь никак — завтра же узнает. Такие новости… Постой, постой: где украли этот злосчастный пистолет? «Нашей, 7-й школе выпали первые утренние часы…» Нашей! Черт бы побрал — вот уж невезение! В этой самой седьмой школе (воистину нашей!) Маша ведет третий класс, а Сашка ходит в четвертый… Но Сашка — бог с ним. А вот Маша… Вот уж не повезет… Волошевский что, с ума сошел, назначая меня «к себе в помощники» вести следствие в этой самой «нашей» школе? Хотя кого он еще может назначить, кроме меня? Вот это история…

Домой я явился около одиннадцати: шел пешком все пять километров. Сашка, конечно, уже спал, а Маша сидела перед телевизором. Нет бы наоборот! Впрочем, чему быть — того не миновать.

Маша оглянулась от телевизора, ничего особенного в моей физиономии не заметила и сказала:

— Есть будешь, полуночник?

— Буду, — ответил я довольно бодро.

Маша тотчас выключила «телик», как зовет эту лакированную бандуру Сашка, еще раз окинула меня внимательным взглядом и уже из кухни спросила:

— Поди, так с обеда во рту ни маковой росинки?

— Не до этого было.

— Наживешь ты язву желудка…

К счастью, Маша отличается изумительным тактом. Другая на ее месте многоточие обязательно бы заменила такой нравоучительной фразой: «А кончится эта язва, как у Ивана, раком. И что мне — в третий раз замуж выходить?» А мне на эту нравоучительную фразу пришлось бы отвечать так: «Пока рецидивисты мне гранитный памятник с душевной эпитафией еще не обещают».

Я