Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Далее заявительница долго и нудно объясняла, кому, когда и при каких обстоятельствах она говорила о том, что на окнах физкабинета нет решеток, а замки такие, что можно открыть любой отмычкой; затем не менее долго и нудно — почему она вынуждена была смириться с таким «отвратительным расписанием стрельб», которое ломало расписание уроков в старших классах и вынуждало ее брать под личную ответственность оружие на ночь. И, наконец, на третьей странице, как проходил последний день соревнований — двадцать пятого апреля, как она вернулась в школу вместе с десятиклассниками, членами школьной стрелковой команды, как открыла свой физкабинет, как ребята вычистили винтовки и пистолеты, а затем…

«Но тут прибежал какой-то ученик и сказал мне, что меня срочно просят в учительскую: кто-то позвонил по телефону. Я попросила ребят выйти из кабинета, при этом обе винтовки были поставлены в угол, к шкафу, а пистолет я уложила в деревянную шкатулку-футляр, где он должен храниться. Я должна была, конечно, спрятать футляр с пистолетом в шкаф, где я храню гантели, булавы и прочий спортинвентарь, так как шкаф закрывается на маленький замочек. Но тут прибежал снова какой-то ученик и закричал, чтобы я немедленно шла в учительскую. Поэтому я и оставила футляр с пистолетом на столе. А когда вернулась из учительской, то увидела, что футляр открыт, а пистолета в нем нет. Я об этом тотчас заявила директрисе т. Ткачевой, но она и слушать меня не стала, сказав, что этого быть не может, что я пистолет потеряла сама, а украсть его в школе не могли никак. И запретила мне об этом заявлять в милицию, посоветовав поискать пистолет хорошенько в тире и дома. А чего мне искать его в тире или дома, когда ребята на моих глазах чистили его шомполом? Прошу вас поверить мне и найти пистолет, из-за которого меня теперь наверняка посадят в тюрьму…»

Ну и ну! Пропал пистолет, а директриса советует… Запрещает? Так вот почему мы об этом пистолете ничего не знаем! Запретила… Но, позвольте, пистолет пропал двадцать пятого апреля, а сегодня четвертое мая!

— Дичь какая-то, — пробормотал я озадаченно, поднял голову и увидел… Я так и не понял, что я именно увидел — это было всего лишь мгновение, всего лишь неуловимое мгновение в глазах Галочки была радость. Она, расстегнув тужурку и скрестив на груди руки, словно озябнув, смотрела на меня так…

Листы упали на пол, я бросился их поднимать и ударился об угол стола.

А когда я выпрямился, меня вновь встретил холодно-иронический взгляд за враждебно поблескивающими стеклами квадратных в золотой оправе очков.

— Следствие начнем завтра, Валентин Александрович. В девять утра. Прошу не опаздывать. Восьмого мая я должна вернуться домой.

II

Не помню, как я вышел из гостиницы… Тупая боль разламывала виски, в горле першило, в ногах слабость, мысли какие-то мутные, неопределенные… «Заболел», — решил я и почувствовал облегчение. Эдакое подленькое утешение: когда не знаешь, куда деваться от самого себя, когда тебе так тошно, что хоть на собственном галстуке вешайся, — всегда обращайся к утешительной мысли, что заболел… Бог мой, Галочка! Откуда ты свалилась на мою больную голову? И как я теперь явлюсь домой? В  м о й  дом… Как она сказала? «Восьмого мая я должна вернуться домой?» Сколько же у нее этих «домов»? Сначала было «домой» на Нагорной четыре… То есть это был  н а ш  дом. А свой дом у нее был в Заречье… Запутаешься в этих Галочкиных домах! А теперь? «Муж… Ха-ха! Действительно, вы правы, комичная ситуация…» Действительно — ха-ха… Как там Светоний иронизировал над Веспасианом? «После смерти жены он взял…» Нет, не ври: там было слово «снова». Вся соль в этом «снова». «После смерти жены он снова взял к себе свою бывшую наложницу Цениду, вольноотпущенницу и письмоводительницу Антония, и она жила с ним почти как законная жена, даже когда он стал уже императором…» Как мудр был Светоний! Правда, я никогда не стану императором, но ведь и не я — Веспасиан! А все остальное… Как она сказала? «Я хочу попросить к  с е б е  в помощники…» Ха-ха! Веспасиан тоже «взял к себе…» И всего на четыре дня? «Восьмого мая я должна вернуться домой». Куда — домой? А, не будь идиотом! Тебя дома ждут Маша и Сашка. Маша… Бедная Маша, как ты была права! «Я знаю, что ты любишь свою Галочку. Ну и пусть. А я все равно счастлива. Знаешь, как я счастлива? Вот ты приходишь домой, раздеваешься, усталый, я вижу, целуешь Сашку… Так хорошо! Когда ты Сашку целуешь, мне кажется, что я самая счастливая женщина…» Маша ужасно тактичный человек: взяла и воплотилась в Сашке. Ах, Маша, Маша! Не могу я идти домой, не идут мои ноги. Привели вот в скверик к обелиску. Когда-то у этого обелиска мы отдыхали. Кажется, даже на этой самой скамейке — только тогда она была не желтой, а зеленой. И табачок тогда уже цвел… Такой оглушительный аромат!..

— Валентин Александрович?

Я поднял голову. Передо мной стояла молодая и довольно симпатичная, а главное — страшно знакомая женщина. Миловидное личико, ямочки на щеках, смущенно-вопросительный взгляд… Убей бог, не помню. Но она ведь меня называет по имени-отчеству!

— Да, это я. А вы?

— А я — Тася. Забыли? Тася Комкова.

— А! Вы все еще Комкова?

Тася смутилась — самую малость, потупила взгляд, но ответила неожиданно непреклонно:

— Да.

Ого, какая верность! Ее суженый уже три года на погосте… Такая миловидная вдовушка — и никакого внимания со стороны мужского населения Верхней Губы? А как ее отец поживает? За ту странную аварию на вокзальном шоссе суд, помнится, дал ему самый минимум — год исправительных работ.

— А как ваш отец? Тимофей Игнатьевич? Жив-здоров?

— Работает. Там же. Только на другой машине — на легковой, — степенным, рассудительным тоном рассказывала Тася, изредка, не очень назойливо поглядывая на меня и теребя в руках веточку только что распустившегося