Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Шесть лет, Валентин Александрович.

— Шесть лет и шесть месяцев…

Какое-то дурацкое состояние: словно оглох. И звенит, звенит в голове что-то… Ах да! Любимый романс Василия Николаевича… «Я встретил вас…»

— А Василий Николаевич в Казахстане. Заместитель прокурора области…

— Я знаю.

— И никто теперь у нас по праздникам не поет… — Что-то дрогнуло в лице Галочки… Чуть-чуть. — «Я встретил вас, и все былое…»

— Разве у вас на вокзале поют, Валентин Александрович?

— А! Да, конечно… А Волошевский теперь «помом». Сидит в кабинетике Василия Николаевича, говорит всем по имени-отчеству и на «вы».

Опять что-то дрогнуло в лице Галочки… Дрогнуло и угасло. Улыбка все та же — чуть смущенная, немного снисходительная… Погасшая. Я ее чем-то обидел? Господи, как легко она обижается! «Зачем ты говоришь гадости? Ты ведь так не думаешь, а говоришь. Зачем?» — «Не знаю, Галочка. У меня язык — самостоятельное живое существо. Полная автономия…» — «Дурак ты, Валька…»

— Извините… Галина?..

Забыл отчество… Вот растяпа! Впрочем, ни разу в жизни у нас в прокуратуре никто, даже сам прокурор Бурков, не называл ее полным именем.

— Андреевна, — подсказала Галочка. И добавила с легкой усмешкой: — А фамилия у меня теперь Бойчок.

— Понятно.

Я постарался свое «понятно» выдавить из себя как можно беспечнее, небрежнее… Все естественно! Шесть лет и шесть месяцев… А женился меж тем божественный Веспасиан на Флавии Домицилле, бывшей любовнице римского всадника Статилия Капеллы…

— Понятно, Галочка… Простите, Галина Андреевна.

Усмехнулась Галочка, что-то прежнее, теплое, домашнее промелькнуло в ее глазах, сейчас она скажет: «А ты все такой же, Валька, дурак. Думаешь, это смешно? Вот возьму и отшлепаю тебя сейчас…»

— И еще одно обстоятельство, — сказала Галочка прежним сухо-официальным тоном. — Я приехала в Верхнюю Губу по заданию прокурора области.

По заданию прокурора?

Только теперь я как следует разглядел Галочку: под модным, утепленным, серебристо-матовым, дымчато-ренуаровским плащом угадывался синий прокурорский вицмундир с надраенными золотыми гербовыми пуговицами. А на петлице — видит бог, это ветер отвернул отворот плаща, а не Галочка, — одна, но зато какая большая звезда! Младший советник юстиции Галина Андреевна Бойчок… В струнку, господа присяжные, в струнку!

— Еще раз понятно, Галина Андреевна.

И на этот раз с голосом у меня вроде бы все было нормально: Галочка вспыхнула, даже ростом, кажется, мгновенно стала чуть выше, и теперь передо мной был уже не добродушный остряк-стяжатель Веспасиан, а сам Тиберий Цезарь. Бедный товарищ Зайцев, в какие ты медленные попадаешь челюсти![31]

— Ба! — сообразил я задним числом. — Так вот кого послал меня встречать исполняющий обязанности Верхнегубинской прокуратуры… Простите, исполняющий обязанности прокурора, разумеется… Вот почему мне приказано было стоять столбом посреди вокзального перрона и ждать, когда ко мне подойдут и шепотом произнесут пароль: «Вы не из прокуратуры случайно?» Ах, балда! Ах, растяпа! Машина ждет, Галина Андреевна, одноместный номер забронирован… Еще раз простите, Галина Андреевна, к сожалению, в заводской гостинице…

Я виновато развел руками. Я понимал, что веду себя глупо, как шут последний, но ничего не мог с собой поделать. Галочка ожгла меня злым взглядом, промолчала, но решительно отказалась от моих услуг поднести маленький изящный чемоданчик с золотистым замочком вкруговую и брелочком на язычке замочка… И мы пошли: Галочка впереди, а я, как провинившийся паж, — на полшага справа и сзади, продолжая оправдываться, — занесло…

— К сожалению, машина у нас одна, старенькая, больше ремонтируется, чем бегает… И сейчас, как назло, сломалась. Пришлось заказывать такси, а такси у нас, знаете ведь, такие, что на кладбище в них можно ездить без духового оркестра…

— Хватит! — не выдержала Галочка. Кажется, она разозлилась не на шутку. А это плохо: как-никак, а полномочный представитель прокурора области едет… то бишь приехала по специальному заданию. В чем же проштрафилась наша бедная Верхнегубинская прокуратура? Меня так и подмывало спросить. Но слишком уж отчужденный и замкнутый вид имела Галочка… То бишь младший советник юстиции. Бо… Бы… Бу… Вот проклятая память! Забыл ведь фамилию. Ее новую фамилию!..

Так мы и проехали молча всю дорогу — от вокзала до заводской гостиницы, и я чувствовал себя при этом «хуже невозможно»: сердчишко мое молотило как велосипедный моторчик, руки я свои не знал куда девать, и оттого они мне казались мерзкими тварями, ползающими по карманам, а язык, мое «автономное существо», вдруг неожиданно присох к нёбу. Но наконец мы подъехали к гостинице, а точнее — к заводскому общежитию, где одно крыло, на втором этаже, от всего прочего было отделено столом с горничной, а стандартные общежитские комнаты превращены в одно-, двух- и четырехместные гостиничные номера, причем далеко не во всех, а лишь в некоторых из них поставлены телефоны.

Извинившись еще раз перед Галочкой, я понесся по этажам узнавать, куда ее определили, выяснил, что номер, естественно, дали без телефона, а это уж совсем никуда «не угодно», поэтому пришлось звонить начальнику жилищного отдела завода, да разыскивать его у директора, проявлять в голосе металлические нотки, и тэ дэ, и тэ пэ. И когда я наконец проводил Галочку в отведенный «по высшему распоряжению» полулюкс, то в полном изнеможении, даже не думая о том, как это воспримет хозяйка полулюкса, рухнул в кресло:

— Ну, бюрократы!..

— Кто? — сразу же насторожилась Галочка.

— Да эти деятели из жилищного отдела! Я ему говорю: «Броня прокуратуры». А он мне: «А у меня броня директора завода». Я ему говорю: «С директором согласовано». А он мне…

Галочка пренебрежительно махнула рукой. Она уже успела сбросить дымчато-ренуаровский плащ, небрежным жестом успела поправить свою роскошную прическу… Господи! Как сон… На меня вдруг навалилась такая духота, что я, оборвав верхнюю пуговицу на рубашке, растянул воротник, а вместе с ним и галстук и неожиданно для самого себя — чистейший идиотизм! — опять затянул любимый романс нашего с ней, с моей бывшей Галочкой, любимого бывшего… Заговорился. Одним словом, я неожиданно для себя и безудержно фальшивым голосом запел любимый романс Василия Николаевича: