Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Мы сражались с Сашкой в шахматы, но голова моя была занята совсем другим, и я совершенно честно проиграл Сашке подряд две партии. И когда ликующий и счастливый Сашка был прогнан матерью спать, я вдруг неожиданно для самого себя (откуда взялась храбрость?) сказал:

— Знаешь, Маша, я, кажется, впервые в жизни почувствовал отвращение к вечерней работе. Как стрелки дойдут до шести — так вся работа из головы долой. Домой хочется. И дома мне с вами чертовски хорошо. Понимаешь, всю жизнь я как-то провел на перекладных — в ожидании лучшего. Сначала детдом, потом армия, казарма, потом — институт, общежитие… Ну и остальное ты знаешь. И вот вдруг пришла в голову такая гениальная мысль: а что я, собственно, жду? И задавшись таким вопросом, ответил на него так: у меня есть дом, у меня есть ты и Сашка. И лучшего мне не нужно. А раз лучшего мне ничего не нужно, вот я тебя, Маша, и прошу сходить со мной в загс, чтобы у нас с тобой все было хорошо. Я знаю, что ты меня любишь. Да и я, Маша… Ты мне нужна, Маша…

Вот и все. Заревела моя Маша белугой, упала головой мне на грудь…

XVI

А утром я узнал, что суд над Сердюком состоится через три дня. В программе заседаний суда образовалась какая-то дырка, судья перелистал несколько ждущих очереди дел, выбрал самое простое, самую тонкую папку…

— Извините, Анатолий Федорович. Зайцев, из прокуратуры. Суд над Сердюком состоится в пятницу.

— В эту? — удивился майор.

— В эту, — подтвердил я огорченно: знал, сколько у него работы и хлопот с этим следственным экспериментом.

— Хорошо, — сказал майор. — Постараемся успеть. Я вам позвоню.

— Постарайтесь, — попросил я. — Дело-то такое…

Не успел майор. Но я не сомневался, что он сделал все возможное.

Суд открылся в десять. Привычная обстановка: полупустой зал, за прокурорским столиком Волошевский, за барьером — Сердюк, у барьера — конвой, на передней скамье, перед судом, — Степанов, левее его, за столиком, — адвокат из областной коллегии, на возвышении — судьи…

Я перевел взгляд на публику и… Островников! Вот так номер… Главный экономист комбината! А я-то думал… «По-моему, вы взялись доказать недоказуемое… Вы, насколько я понимаю, пытаетесь идти против самого духа закона!» Но откуда он узнал, что судить должны не только Сердюка, но и Комкова? А, прослышал про «очную ставку», Степанов, конечно, доложил…

Островников, очевидно, почувствовал мой взгляд, обернулся… Несколько мгновений мы в упор изучали друг друга, потом он вежливо-холодно кивнул и повернулся к суду.

— Слушается дело по обвинению…

И вдруг во время допроса Сердюка, к моему изумлению, адвокат попросил слова и сделал заявление:

— Уважаемые судьи. Защита ходатайствует о проведении следственного эксперимента с целью точного установления характера дорожного происшествия и мотивов преступления моего подзащитного. Госавтоинспекция к эксперименту готова и просит прибыть суд в полном составе на место дорожного происшествия. Транспорт подан к зданию суда.

В суде — тихое замешательство. Какой следственный эксперимент? При чем тут автоинспекция? Что за наваждение? Но права защиты — это права обвиняемого, товарищи судьи… Принято заявление! Молодец, майор! Ох и врежет же мне прокурор за доследование!..

К зданию суда были поданы автобусы и желтый милицейский фургончик. Фургончик — для обвиняемого с конвоем, а автобус — для всех остальных. В том числе, следовательно, и для меня. И мы поехали: впереди милицейская машина, а за ней — автобус. А за нами — младший лейтенант Нечитайло… Это еще почему? Неужели майор нарушил одно из главных условий эксперимента? Черт побери…

Но напрасно я нервничал: Миша, оказывается, попал к нам «в кильватер» случайно. Доехал до перекрестка, где встречаются дороги из города, со станционного поселка и Зорянки, вернее — из Заречья, лихо развернул своего «вороного» поперек дороги и занялся наблюдением за порядком на дорогах. Все правильно, тут он и был.

А майор ждал нас на руднике — у конторы рудоуправления. Ждал вместе с тем КрАЗом… Интересно, как отреагирует на КрАЗ с заклеенными стеклами Сердюк? Вышел из милицейского фургончика, огляделся хмуро, увидел машину… Отвернулся. Да, приятного мало.

Майор подошел, козырнул и стал суду объяснять суть эксперимента. Я остался в стороне — знал, что он там должен говорить: «Более внимательный анализ обстоятельств дорожного происшествия, имевшего место на вокзальном шоссе двадцать четвертого февраля, привел нас к выводу о том, что авария произошла в результате преднамеренных действий водителя грузового транспорта…»

Кто же поведет «Москвич»? Если я допущу оплошность… Хотя бы опытного водителя подобрали…

— Готов? — услышал я сзади.

— Готов, Анатолий Федорович.

Мы забрались с ним в кабину КрАЗа: он с водительской стороны, а я справа. Там ГАИ должна установить педали второго управления.

Все на месте.

— Точно заклеили стекла? — спросил майор.

Я пригляделся: между стекол, на стыке была узкая, сантиметра в два, прозрачная полоска. Да кажется, точно.

— Поехали.

Я нащупал под ногами педали второго управления, уселся поудобней, и майор разогнал КрАЗ прямо на здание рудоуправления. Скрип, визг тормозов…

— Неплохо, — сказал майор. — Но попробуем еще раз.

Мы попробовали еще не раз, а все пять. Только после этого он подогнал КрАЗ к желтому милицейскому фургончику и сказал:

— Главное — не нервничайте. Гнать особенно не нужно, шоссе все же со льдом, но меры безопасности мы примем: постороннего транспорта на шоссе в это время не будет, а район аварии оцеплен. Так что не нервничайте. Выезд в одиннадцать сорок пять.

Мы сверили часы. У меня отставали на полминуты.

— А кто поведет вторую машину? — спросил я майора — не выдержал все-таки.

Он усмехнулся.

— Какое это имеет значение? Будем считать, что Комков.

И уехал