Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Сердюк долго не понимал, что от него хотят. Потом очень неохотно забрался в кабину КрАЗа, сел за руль, проверил педали…

— Автоинспекция заклеила стекла кабины по фотографиям, — объяснил я ему. — Но, может, что-то не так?

— Так, — буркнул Сердюк.

— Вы сейчас должны повторить поездку, предписанную вам путевым листом от двадцать четвертого февраля. Вот путевой лист, — подал я ему зеленоватый бланк.

Это, конечно, была копия — подлинник в деле. Степанов, когда я его попросил подписать еще один путевой лист, долго таращил на меня ничего не понимающие глаза: «Вы же запретили мне подписывать!»

Я глянул на часы: одиннадцать сорок четыре. Пора.

— Поехали, — приказал я Сердюку. — Маршрут повторить нужно в точности: с той же скоростью, по тем же улицам и дорогам. И вообще — все повторить в точности, в этом суть следственного эксперимента. Ясно?

Понял ли он меня? Трудно сказать. Скорее всего не понял. Однако, глянув в путевой лист и прочитав там маршрут «Рудоуправление — Зорянка — цех охры», развернул КрАЗ мимо здания рудоуправления и поехал к карьеру. Я это понял по крутому повороту машины, но видеть практически ничего не мог. И удивлялся, как Сердюк, пригнувшись к рулю, видя дорогу только в узкую щель на стыке стекол, мог вести машину так уверенно и быстро. Да, водитель он отличный…

Я видел, как стрелка спидометра медленно ползет вправо: «50», «60»… Дизель ревет, приходится кричать, машину швыряет на ухабах, а обрюзгшее от безделья и тяжелых раздумий в следственном изоляторе лицо Сердюка медленно, неотвратимо деревенеет, становится жестким… Целый месяц, изо дня в день, он жил один на один со своей совестью, усилием воли отгоняя видение разбитого «Москвича» и без конца повторяя в уме бесчисленные умные речи зятя, которые плохо понимал, в которые не верил… И не знал, что сказать в ответ. И вот теперь он вновь вернулся к прошлому — тому дню, когда, ведя в уме неравный, страшный для него своей безысходностью спор с зятем, в бессилии и гневе видел перед собой только одно — ненавистный, купленный, как он считал, на чужие, «захребетные» деньги «Москвич» Комкова. На ворованные деньги…

Меня швыряло по кабине так, что я то и дело хватался за ручки на дверце. Я не знал, где мы едем, ничего не видел, кроме серого жесткого лица старого шофера.

Но вот ехать стало спокойнее. Не тише, стрелка спидометра уже покачивалась около цифры «70», а спокойнее. «Шоссе», — понял я, и в ту же секунду гул еще одного мотора — мотоциклетного.

И вдруг в просвете на стыке стекол мелькнуло ярко-красное пятно. Как кровь. Визг, скрежет…

Ничего не видя, словно в тумане, открыл я дверцу, сошел на шоссе — скользкое, ледяное, сделал два шага… Миша. Нечитайло. Сидит на своем желто-синем мотоцикле растерянный и бледный. В пяти метрах от бампера КрАЗа. Левее — красный «Москвич». Носом в кювет. А за рулем «Москвича» — улыбающийся майор.

— Молодец, — сказал он, выбравшись из «Москвича», и только тут я понял, что это его собственная милицейская машина, перекрашенная в красный цвет. — Вы правы: Сердюк хотел Комкова задержать. С этой целью он и развернул КрАЗ на левую полосу — перегородил. Стоило Комкову чуть шевельнуть рулем — оказался бы в кювете, жив и цел. Нет, врезался в КрАЗ. Сам врезался…

До меня с трудом доходил смысл его слов. Я помотал головой, вытряхивая из нее рев дизеля КрАЗа, и сказал совсем не то:

— Ну и врежет мне прокурор за этот эксперимент!

— За что? — рассмеялся майор. — Вы ведь были лишь исполнителем… Пригодилось второе управление?

— Нет.

Майор обошел КрАЗ сзади, нагнулся…

— Я так и думал, — сказал он. — И первый раз Сердюк, конечно, тормозил. Лед, никаких следов… Иначе Нечитайлы в живых уже бы не было. Так, товарищ Нечитайло?

— Так точно, товарищ майор! — пришел наконец в себя и младший лейтенант Нечитайло. — Обалдел прямо: стою на посту, а мимо — опять тот КрАЗ?! И стекла опять заморожены?!

Подъехал автобус с составом суда. Первым из автобуса вышел разозленный председатель — что это у вас тут творится? — и майор поспешил ему навстречу:

— Посмотрите, какая должна быть картина дорожного происшествия от двадцать четвертого февраля…

А на подножке КрАЗа, повесив голову, сидел старый, безмерно усталый шофер, и было такое впечатление, что он вдребезги пьян.

1969 г.

Часть III

ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПРИГОВОРА

I

Галочка? Не может быть… Но это ее очки, ее волосы! Я мог забыть ее голос, выражение глаз, когда она сердится, она могла покрасить волосы в каштановый цвет — это так модно… Но это ее волосы! Ее белые тонкие, даже на взгляд шелковистые, как струйки теплой воды… И разве я мог забыть этот гордый полуоборот головы божественного Веспасиана? «За чрезвычайную любовь к Веспасиану…»[30] Господи, какая в голову лезет белиберда!

В то мгновение, когда за окном вагона мелькнул Галочкин силуэт… Да Галочкин ли?.. У меня разом вылетели из головы все инструкции «пома» Волошевского — стоять посреди перрона и ждать, когда ко мне подойдут и спросят, не из прокуратуры ли я. Сам того не замечая, я бежал за вагонами…

Господи, сколько народу всегда с этим вечерним поездом! Какой же это был вагон? Где-то в середине состава… Вагон шел еще быстро, только и успел заметить белые и шелковистые, как струйки теплой воды, пряди…

— Валентин Александрович! Может, вы все-таки меня увидите?

Я отпрянул от потянувшегося вдоль перрона вагона, едва не потеряв при этом равновесия, оглянулся… Галлюцинации. Толпа течет, течет мимо меня… Галочка! Стоит и улыбается. Чуть смущенно, несколько снисходительно, а в общем и целом — Галочка… «Вы»? По имени-отчеству?

— Сколько ж мы не виделись!