Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Вы имеете в виду внезапную женитьбу Комкова на дочери Сердюка?

— Вот именно! Мог ли в этой ситуации, отлично зная, как дочь любит Комкова, он, Тимофей Игнатьич Сердюк, таранить машину зятя? Нет, Анатолий Федорович, с того момента, как Сердюк повернул свою машину навстречу красному «Москвичу», им двигала не ненависть…

Майор кивнул: да, пожалуй.

— И все же Сердюк хотел остановить «Москвич», — сказал он, подумав.

— Вот! — едва не подскочил я на стуле. — Вот в чем собака зарыта. — Он хотел  о с т а н о в и т ь… И не больше. Он же прекрасный шофер: тридцать пять лет за рулем. Как ваши инспекторы останавливают нарушителей?

— Прижимают к бровке… В кювет загоняют, — сказал майор, размышляя о чем-то своем. И вдруг усмехнулся: — Вот в чем дело! Конечно, он не видел Нечитайлу… Но почему же все-таки произошла авария?

— А вы разве не догадываетесь?

— Комков? Вот оно что… Комков против Комкова… — протянул майор.

— Да. Комков против Комкова, Анатолий Федорович. Раздвоение личности у любого человека не проходит бесследно. А тем более у такого «победителя». Сначала, конечно, был Сердюк против Комкова… И это Комков знал твердо. Не знал Комков только одного: женившись на Тасеньке, он и в самом деле добился самой крупной, возможно, в своей жизни победы — он победил Сердюка! Не хватило прозорливости гениальному главному инженеру на этот раз. Чуть-чуть не хватило. И вот… Помните, что Комков сказал в самый последний миг перед столкновением? «Это он». «Он» — еще позавчерашний, ненавидевший его, Комкова, Сердюк. Но позавчерашний, а не сегодняшний — вот в чем дело, Анатолий Федорович. И не Сердюк, а сам Комков… Сам себе вынес приговор: «Это он».

— Значит, подставил?

— А вот на этот вопрос ответ я надеюсь получить от вас, Анатолий Федорович.

— И какой же мы должны ожидать результат от эксперимента?

Майор стоял ко мне спиной и внимательно изучал карту, испещренную разноцветными точками: синяя — сбит человек, зеленая — тяжелое ранение, красная… А ведь рядом с красной точкой на вокзальном шоссе (как я не заметил раньше!) еще и две зеленые.

— Вы должны доказать, что Сердюк Нечитайлу не видел и не мог при данной дорожной ситуации видеть никак.

Несколько секунд он внимательно изучал мою физиономию. Потом сказал:

— Если Сердюк в точности повторит свой маршрут…

— Тогда о Нечитайле на суде он даже и не заикнется.

Майор подумал:

— Хорошо. Сколько вы мне дадите времени на подготовку эксперимента?

— Суд, я думаю, состоится недели через две — не раньше. Недели две хватит?

Майор кивнул.

— Значит, инициативу должна проявить автоинспекция? — усмехнулся он. — Реабилитация младшего лейтенанта Нечитайло?

— Зачем? Эту инициативу может проявить и адвокат Сердюка.

— Да, это было бы лучше, — согласился майор, протягивая мне руку.

— Но это еще не все, — улыбнулся я, пряча свою руку за спину. — И не самое главное, товарищ начальник автоинспекции.

— Вот как? — Майор был явно обескуражен. — А что еще?

— Вот, ознакомьтесь, — достал я и протянул, раскрыв в нужном месте, Уголовно-процессуальный кодекс. — Статья сто восемьдесят третья, Анатолий Федорович.

Он взял кодекс, нашел нужное место…

«Производство следственного эксперимента допускается при условии, если при этом не унижается достоинство и честь участвующих в нем лиц и окружающих и не создается опасности для их здоровья…»

Вернул мне книгу, усмехнулся.

— М-да… Ну, насчет безопасности мы, разумеется, позаботимся. А вот насчет остального…

— Придется убеждать суд, Анатолий Федорович.

— Придется, — согласился майор. И вновь, протягивая руку: — Жаль, что вы эту «очную ставку» не записали на магнитную ленту. Для суда. Я вам позвоню, когда мы будем готовы.

XV

«Очная ставка» меня вымотала так, что ни работать, ни есть… Пошел пешком. Мимо заводоуправления, мимо гастронома, возле которого торчал такой знакомый желто-синий мотоцикл… Чуть даже не прошел мимо родной прокуратуры.

— Здравствуйте, Валентин Александрович.

— Ба! Объявился!

Мой младший коллега объявился — Алеша Никонов. Молодой, жизнерадостный, с ямочками на щеках… Сплошное обаяние!

— Вам, Валентин Александрович, жена звонила.

— Жена?!

Так, господа присяжные, можно и инфаркт схватить…

— Я тоже удивился, — с сияющей улыбкой сообщил мой коллега. — Такой убежденный холостяк, и вдруг — жена.

Несколько мгновений у меня все же копошились сомнения… Фантастические сомнения! Эксиква партэ аэстатис…[29] Но мой младший коллега во воем любит точность:

— Андрей Всеволодович разговаривал с вашей женой.

— Ах, Андрей Всеволодович!..

Вечером я все же не вытерпел — спросил у Маши:

— Ты звонила в прокуратуру?

Она прикусила верхнюю губу — это у нее признак вины.

— Да знаешь, Валя, когда большая перемена, пятнадцать минут, ходишь по коридору как неприкаянная, всякие мысли одолевают, а тут телефон под рукой… — зачастила Маша без пауз, глотая окончания слов. — А что в прокуратуре говорят… — покраснела Маша. — О нас с тобой…

— О чем ты, Маша? — пришел я на помощь. — О том, что я переехал к вам? Конечно, все знают.

Но как она чутко улавливает малейшую фальшь! Вспыхнула, круто повернулась… Ушел-таки от ответа. От ответственности ушел… Эх ты, товарищ Зайцев! Сколько ты еще будешь лукавить? Самого себя водить за нос… Впервые в жизни появился настоящий дом, где тебя ждут, где тебе самому так хорошо… И кому ты еще нужен, кроме этих двух людей, видящих в тебе свет в окошке? Что у тебя есть еще в жизни кроме них? Ничего. Работа — это, конечно, работа… А дом — все-таки дом. И права, конечно, Маша — тысячу раз права, когда хочет внести полную ясность в наши отношения. В конце концов у нее в школе этот вопрос