Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

тут… Жди год, жди два, да вдруг еще эксперты из Госплана проект вообще «заморозят»… Все предусмотрел Комков. Все. За исключением одного: что произойдет, если о «дикой» стройке узнает Сердюк. Впрочем… Вспомните, Пузанев, кого Комков поминал вперемежку с чертом и дьяволом, когда ехали из Стройбанка на рудник?

— Сердюка, — ответил, посмотрев на меня с удивлением, Пузанев.

— И вам тоже не пришло в голову, что это опять-таки не логично: какое отношение шофер Сердюк имеет к провалу в Стройбанке?

— Нет, — отрицательно покачал головой Пузанев. — Я думал, Артем разряжается от злости…

— Все правильно. Только не в злости дело. Чего Комкову злиться на Стройбанк, если он абсолютно уверен, что проект не пройдет? В голове у него не Стройбанк сидел, а Сердюк. Сердюк, крадущийся с топором…

И одного не смог предвидеть гениальный Комков. Не знал он, что Тася, под большим, разумеется, секретом, рассказала все же отцу, что они зарегистрировались. А отсюда и вторая ошибка Комкова: если Сердюк раньше всячески восстанавливал себя против Комкова, то теперь, когда квартирант стал зятем, в душе старого шофера произошла целая революция: ненависть сменилась паническим страхом — сгинет, пропадет зять со своей «дикой» стройкой, посадят в тюрьму, как пить дать…

Пузанев смотрел на меня ошеломленно. Все лицо его, и без того бледное, а теперь, как говорится, бледнее самой смерти, покрыла испарина. Вот когда он наконец прозрел, командир Пузанев. А Степанов? Очаровательная наивность! Ничего не понял…

С минуту в кабинете главврача висела тяжелая, гнетущая тишина. Только Тася давилась слезами, но было такое впечатление, что она от смеха закрыла рот руками…

XIV

В кабинете главврача мы остались вдвоем: я и… майор.

— Не могу привыкнуть к вашему новому званию, Анатолий Федорович.

Майор встал, прошелся по кабинету, опустив в задумчивости голову, подошел к окну, постоял, заложив руки за спину…

— И все-таки не пойму, — сказал, — зачем Комкову в третий раз понадобилось испытывать судьбу? Ведь умный же был парень… Игрок?

— Не думаю. Меня этот вопрос тоже долго мучил. Но, кажется, я нашел разгадку. Видите ли, Анатолий Федорович, он уже успел войти во вкус новой жизни.

— Какой?

— Жизни в кредит, я бы сказал.

— Вы имеете в виду автомашину?

— Не только.

Майор посмотрел на меня задумчиво…

— Кажется, я понимаю. Такой молодой, ни в чем не сомневающийся… Главный инженер в кредит?

— Вот именно! — обрадовался я — какой, однако, умница этот майор! Сообразил… — Я думаю, что Комков даже и это понимал или ощущал, точнее: все, что он имел — и должность, и машина, и сама фабрика красок, — все это Комкову как бы выдано в аванс. В кредит. Разве не могло у него быть такого чувства? Ведь ему было всего двадцать четыре года!

Майор кивнул: понятно.

— И еще одно обстоятельство. Он привык себя чувствовать победителем. Даже Пузанева, своего, как он чувствовал, скрытого противника, и то заставил поверить в себя, в свою исключительность. И только два человека упорно считали его отнюдь не тем, кем он так страстно хотел быть.

— Сердюки?

— Да, Анатолий Федорович. Доведись до другого… Ну, обругал бы, переехал бы со своей Тасенькой на другую квартиру… Но для Комкова это было бы равнозначно поражению! Можно только догадываться, как он, Комков, главный инженер, баловень судьбы, как говорили о нем вокруг, талант и гений, как он сам о себе думал, воспринимал это глухое ежедневное сопротивление, неприязнь, исходившие от Сердюков.

— Бессилие?

— Да, Анатолий Федорович. Бессилие. А бессилие, как известно, порождает неуверенность. И даже неверие в себя.

Майор кивнул в знак согласия, подумал и спросил:

— А можно мне задать несколько вопросов шоферу?

— Сердюку? — уточнил я — как давно ждал я от него этого вопроса! Если быть честным, то именно ради этой фразы, ради встречи начальника ГАИ и шофера, в котором он до сих пор видел только злостного нарушителя правил движения, я и затеял всю эту изнурительную «очную ставку».

— Понимаете, Анатолий Федорович, мне… Как бы это вам понятней объяснить? Я вам такого разрешения дать уже не могу.

— Почему? — удивился майор.

— Потому что мне самому такое разрешение может дать сейчас только прокурор области.

Майор посмотрел на меня задумчиво… Пан или пропал? Неужели все труды прахом? А так старался, товарищ Зайцев, так старался…

— Понятно, — сказал майор. — Я позвоню Буркову.

И минут через двадцать мы были с ним в следственном изоляторе.

Сердюк был еще в своей одежде, но отпечаток заключения уже лежал на нем плотно, зримо, словно загар.

— Здравствуйте, Тимофей Игнатьич, — кивнул я ему.

Майор тоже кивнул. Но промолчал.

— У нас тут, Тимофей Игнатьич, возникли некоторые сомнения, — начал я, не зная толком, как подготовить Сердюка к откровенным ответам. — Мы бы хотели их рассеять с вашей помощью. Дело уже в суде… Любопытство, можно сказать, Тимофей Игнатьич.

Сердюк выслушал меня, глядя в пол.

— Скажите, Сердюк, — начал майор, — от кого вы узнали, что стройка опять будет «дикой»?

Сердюк поднял взгляд, посмотрел сначала на меня, потом на майора…

— От Степанова.

— Так, — кивнул майор. — Вы приехали подписывать путевой лист к нему, пожаловались на отказавшую систему обогрева… Степанов отмахнулся от вас, подписал путевой лист… С кем он в это время разговаривал по телефону?

— С Комковым, — неохотно ответил Сердюк.

— Значит, вы в этот момент и угнали, что Стройбанк проект кирпичного завода не пропустил… — сказал майор. — Вам надо было ехать за рудой в Зорянку?

— Да.

— А вы куда поехали? Почему вы оказались на вокзальном шоссе?

На этот вопрос Сердюк отвечать отказался.