Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

всячески тянул с переодеванием. Обычно раз-два — и на тебе уже спортивный костюм. А сейчас я не торопясь снял пиджак, не торопясь повесил его на стул, не торопясь достал из шкафа плечики…

— Ты не уснул там? — крикнула Маша, потеряв терпение.

— Сейчас!

А куда мне торопиться? Есть, правда, страшно хочется… Но Маша имеет привычку, когда я вот так поздно ужинаю, сидеть напротив меня за столом и жалеть. Если не словами, так глазами: ах, какой ты умотанный, ах, какой ты задерганный, ах какой ты… Какой, интересно, фильм, идет по «телику»? Хоть бы детектив с убийством — тогда Маша, возможно, пожалеть меня позабудет. И я не торопясь стянул галстук, не торопясь расстегнул запонки на рубашке…

— Остынет ведь, копуша! — снова крикнула Маша, а следом, к моему немалому облегчению, — щелчок: «телик» загудел. Теперь можно и поживей переоблачаться в спортивную форму. И даже не можно, а нужно. Теперь уж что быстрее: я закончу ужин и зароюсь носом в подушку или «телик» закончит свой захватывающий детектив с одним или несколькими убийствами.

Я старался и потому оказался проворнее «телика». Я даже успел прикрыться газетой — небрежно так, словно читал, да и уснул ненароком. Но Маша мои хитрости раскусила в два счета. Подошла, вздохнула, и газета с отвратительным шуршанием с моей физиономии перелетела на стол.

— Не притворяйся, Валя, я ведь знаю, что ты не спишь. Ты всегда засыпаешь после меня. Ты ведь сам говорил, что у тебя такой условный рефлекс: засыпаешь под мое сопение. Я правда соплю, как Сашка?

Ответов на эти вопросы от меня не требовалось. Достаточно было и того, что я их слушаю. То есть ее, Машу. И если уж говорить начистоту, то обычно я засыпаю не под ее сопение, а под ее бормотание. О Сашке, о школе и учениках третьего «б», обо мне. О моей замотанности, задерганности…

— Я весь день хотела с тобой поговорить, — без всякой паузы и не меняя интонации, заявила Маша, забираясь ко мне под бок и перетягивая на себя одеяло — ей всегда почему-то не хватает этого огромного, на четыре квадратных метра, личного производства одеяла. — Но тебя после обеда на месте не было. А у нас в школе такое кошмарное дело… — О! Вот оно — начинается… У нее в школе всегда одни «кошмарные дела»… — Просто не знаю, что и делать… — Маша в школе председатель профкома. — Директриса взъелась на новенькую учительницу… — Кажется, пронесет. — Да я тебе о ней рассказывала: поступила в прошлом году, из Города приехала, там у нее квартира, родители и все на свете, а тут вдруг директриса взъелась: уволить — и точка. А девчушка от слез не просыхает. Я к ней и так и эдак — в чем, спрашиваю, дело? Чего вы с ней, с Кирой Серафимовной, не поладили? А она молчит — ни слова не добьешься. А сегодня Кира Серафимовна сама меня вызвала, подала приказ об увольнении этой девчушки и говорит: «Сегодня же разберите. Так опозорить школу может только чужой для нашего коллектива человек…» — Я потихоньку начал подремывать — Маша о своих школьных делах могла говорить часами. Я уже совсем было уснул, но тут меня словно током прошило: — «Пистолет у меня кто-то украл из физкабинета, а Кира Серафимовна не верит. Тогда я поехала в областную прокуратуру, все рассказала, как было, и прокурор обещал прислать своего следователя — из области». И вот, Валя, представляешь, эта дурочка возьми да и расскажи об этом следователе директрисе. Та и взвилась: «Это оскорбление всего коллектива! Я не позволю, чтобы у меня в школе велось следствие! Сейчас же садитесь и пишите заявление об увольнении!» А та дурочка возьми да и напиши заявление… Ну что ты будешь делать? Вот я и хотела узнать: когда этот следователь приедет из Города? Позвонил бы, Валя, в областную прокуратуру, узнал, а то девчушка теперь и домой выехать не может, и без работы осталась. Позвонишь завтра, Валя? Жалко ведь девчушку… Как она этот пистолет потеряла? Затаскают теперь…

— Уже приехал, — брякнул я неожиданно для самого себя.

— Кто приехал? Следователь?

— Да, следователь.

— Да что ты? Смотри, как быстро… А не знаешь кто? Приедет какой-нибудь вахлак, засудит девчушку…

— Галочка приехала…

Несколько мгновений было тихо. Так тихо, что я слышал удары собственного сердца. А может, это не так, казалось.

Потом вдруг я услышал тоненький, как у десятилетней девчонки, жалобный голосок:

— Правда, Валя? Галочка приехала?

— Господи, — взорвался я. — Чего ты выдумываешь?

Наверное, мне надо было промолчать или как-то отреагировать помягче, полегче, потише… Да разве всегда волен над собой! Сорвался, идиот, а Машу от моего крика словно гранатой подбросило: вскочила, что-то загремело впотьмах, что-то треснуло и пискнуло…

— Маша! Ты с ума сошла… Куда ты?

Маша металась по комнате, собирая свою одежду — темно ведь; Маша, давя в себе слезы, искала совсем как Сашка, и время от времени у нее прорывалось: «Знала… Знала… Чувствовала…»

— Маша! — подскочил я, тоже потеряв над собой контроль. — Сейчас же марш спать! Сбесилась!

Но Маша неожиданно грубо оттолкнула меня, схватила свою подушку и уже у дверей выкрикнула:

— Я все знала, все! Но ты не думай: я не буду у тебя висеть камнем на шее. Раз приехала, пусть вселяется — я не против. Живите, будьте счастливы. Я с тобой три года была так счастлива, что мне теперь этого счастья хватит на всю жизнь. Пусть теперь Галочка счастьем попользуется — я не против. Пусти меня, слышишь? Пусти. Ты Галочку любишь — не меня. Пусти. А то я тебя ударю.

И она в самом деле меня ударила: со всего маху, как когда-то Ивана. Да, рука у моей благоверной довольно тяжелая — отлетел метра на три.

Опомнившись, я бросился за ней.

— Маша!

Хоть бы Сашку не разбудить — вот история! Сбесилась Машка, совсем потеряла голову…

— Маша…

Я подбежал к комнате Сашки, но дверь оказалась заперта. Чем заперта? Убей бог, но никаких запоров в этой комнате нет. А, сообразил я,